Гипотеза любви (ЛП)

— Не может быть. Это на самом деле круто.
— Но, может, я всё выдумываю. — Анх пожал плечами. — В любом случае, я хотела сказать… Думаю, я всё ещё хочу это?
— Пылесос? — Оливия зевнула, не потрудившись прикрыть рот.
— Нет. Академическая работа. И всё, что с ней связано. Лаборатория, аспиранты, запредельная учебная нагрузка, гонка за грантами NIH28, непропорционально низкая зарплата. Всё это. Джереми говорит, что Малькольм прав. Что работа в отрасли — это то, что нужно. Но я думаю, что хочу остаться и стать профессором. Конечно, это будет ужасно, но это единственный способ создать хорошие условия для таких женщин, как мы, Ол. Составить конкуренцию всем этим белым мужчинам с правами. — Она усмехнулась, красиво и яростно. — Джереми может пойти в отрасль и заработать кучу кровно заработанных денег, которые я вложу в беспроводные пылесосы.
Оливия пьяно изучала пьяную решимость на пьяном лице Анх, думая, что есть что-то обнадеживающее в том, что её ближайшая подруга начинает понимать, какой она хочет видеть свою жизнь. С кем она хотела бы прожить эту жизнь. Эта мысль отозвалась болью в животе Оливии, в том месте, которое, казалось, наиболее остро ощущало отсутствие Адама, но она отодвинула её, стараясь не думать об этом слишком сильно. Вместо этого она потянулась к руке подруги, сжала её один раз и вдохнула сладкий аромат яблока от её волос.
— У тебя всё получится, Анх. Я не могу дождаться, когда увижу, как ты изменишь мир.
*****
В общем, жизнь Оливии продолжалась, как и всегда, за исключением того, что впервые ей хотелось заняться чем-то другим. С кем-нибудь другим, с кем она предпочла бы быть.
Значит, вот какого это, когда кто-то нравится, — размышляла она. Чувство, что в здание биологии не стоит ходить, потому что если Адама нет в городе, то у неё отнимается даже самый отдаленный шанс встретить его; постоянное кружение вокруг себя, когда она мельком видела черные волосы или слышала глубокий голос, который звучал так же богато, как голос Адама, но на самом деле не был его; думала о нем, потому что её подруга Джесс упомянула о планировании поездки в Нидерланды, или когда в игре "Jeopardy!29" правильный ответ на вопрос "Аихмофобия" оказался "Что такое боязнь иголок?"; чувство, что застряла в странном неопределенности, ожидая, просто ожидая… впустую. Адам собирался вернуться через несколько дней, а ложь Оливии о том, что она влюблена в другого, всё ещё оставалась. 29 сентября наступит слишком скоро, и в любом случае, предположение, что Адам когда-либо мог увидеть Оливию в каком-либо романтическом свете, было абсурдным. В общем, ей повезло, что она понравилась ему настолько, что он захотел стать её другом.
В воскресенье её телефон зазвонил, когда она бегала в спортзале. Когда в верхней части экрана высветилось имя Адама, она тут же бросилась его читать. Вот только читать там было особо нечего: только изображение огромного напитка в пластиковом стаканчике, увенчанного чем-то похожим на кекс. Внизу изображения гордо красовалась надпись: "Тыквенный Фраппучино", а под ней — сообщение Адама:
Адам: Как думаешь, я смогу пронести это в самолет?
Ей не нужно было говорить, что она ухмыляется в свой телефон, как идиотка.
Оливия: Ну, УТБ30, как известно, некомпетентна.
Оливия: Хотя, может быть, не настолько некомпетентна?
Адам: Очень жаль.
Адам: Тогда жаль, что тебя здесь нет.
Улыбка Оливии оставалась на месте долгое время. А потом, когда она вспомнила, в каком беспорядке она оказалась, улыбка превратилась в тяжелый вздох.
*****
Она несла поднос с образцами тканей в лабораторию электронного микроскопа, когда кто-то похлопал её по плечу, напугав её. Оливия чуть не споткнулась и не уничтожила федеральные грант на несколько тысяч долларов. Когда она повернулась, доктор Родригес смотрел на неё со своей обычной мальчишеской ухмылкой — как будто они были лучшими приятелями, которые собирались пойти выпить пива и весело провести время, а не аспирантом и бывшим членом её консультативного комитета, который так и не удосужился прочитать все документы, которые она сдала.
 
— Доктор Родригес.
Он наморщил лоб. — Я думал, мы остановились на Холдене?
Правда? — Верно. Холден.
Он улыбнулся, довольный. — Парень уехал из города, да?
— О. Эм… Да.
— Ты идешь туда? — Он указал подбородком на лабораторию с микроскопом, и Оливия кивнула. — Вот, давайте я открою. — Он пронес свой пропуск, чтобы разблокировать дверь, и открыл её для неё.
— Спасибо. — Она положила образцы на скамейку и благодарно улыбнулась, засунув руки в задние карманы. — Я собиралась взять тележку, но не смогла её найти.
— На этом этаже осталась только одна. Думаю, кто-то забирает их домой и перепродает.
Он усмехнулся, и… Малькольм был прав. Он был прав последние два года: в Холдене действительно было что-то легкое и непринужденное. Не то чтобы Оливию интересовало что-то кроме высоких, задумчивых, угрюмых парней с гениальным IQ.
— Не могу их винить. Я бы сделал то же самое, когда учился в аспирантуре. Ну, как жизнь?
— Хм, хорошо. А твоя?
Холден проигнорировал её вопрос и небрежно прислонился к стене. — Насколько всё плохо?
— Плохо?
— То, что Адама нет. Черт, даже я скучаю по этому маленькому дерьму. — Он хихикнул. — Как ты держишься?
— О. — Она вынула руки из карманов, скрестила руки перед грудью, а затем передумала и опустила их по бокам. Ага. Идеально. Веди себя естественно. — Прекрасно. Хорошо. Занята.
Холден выглядел искренне облегченным. — Отлично. Вы, ребята, разговаривали по телефону?
Нет. Конечно, нет. Разговор по телефону — это самое тяжелое и стрессовое занятие в мире, и я не могу разговаривать по нему с милой женщиной, которая записывает меня на чистку зубов, не говоря уже об Адаме Карлсене. — А, в основном, переписываемся, понимаешь?
— Да, я знаю. Каким бы сдержанным и угрюмым ни был Адам с тобой, пожалуйста, знай, что он прилагает усилия, а со всеми остальными он в миллион раз хуже. В том числе и со мной. — Он вздохнул и покачал головой, но за этим вздохом чувствовалась нежность. Легкая привязанность, которую Оливия не могла не заметить. Мой старый друг, сказал он об Адаме, и он явно не лгал. — Он действительно стал намного лучше, с тех пор как вы начали встречаться.
Оливия почувствовала себя на грани содрогания всего тела. Не зная, что сказать, она остановилась на простом, болезненном, неловком: — Правда?
Холден кивнул. — Да. Я так рад, что он наконец-то набрался смелости и пригласил тебя на свидание. Он много лет говорил об этой "удивительной девушке", но он был обеспокоен тем, что вы находитесь в одном отделе, а ты знаешь, какой он… — Он пожал плечами и махнул рукой. — Я рад, что он наконец-то смог вытащить голову из своей задницы.
Мозг Оливии заикался. Её нейроны стали вялыми и холодными, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Адам хотел пригласить её на свидание в течение многих лет. Она не могла осмыслить это, потому что… это было невозможно. Это не имело смысла. Адам даже не помнил о существовании Оливии до того, как она наложила на него Раздел IX в коридоре несколько недель назад. Чем больше она думала об этом, тем больше убеждалась, что, если бы он вспомнил об их встрече в ванной, он бы так и сказал. В конце концов, Адам был знаменито прямолинеен.
Холден, должно быть, имел в виду кого-то другого. И у Адама должны быть чувства к этому кому-то. Кто-то, с кем он работал, кто-то, кто был в их отделе. Кто-то, кто был "удивительной".
Ум Оливии, который всего несколько секунд назад был наполовину заморожен, начал вращаться по спирали от знания. Не обращая внимания на то, что этот разговор был абсолютным вторжением в личную жизнь Адама, Оливия не могла удержаться от того, чтобы не подумать о последствиях их договоренности для него. Если человек, о котором говорил Холден, был одним из коллег Адама, то не было никаких шансов, что она не слышала о том, что Адам и Оливия встречаются. Вполне возможно, что она видела, как они вместе пили кофе в среду, или как Оливия сидела на коленях у Адама во время речи Тома, или… Боже, как Оливия намазывала его кремом для загара на том богом забытом пикнике. Что не могло благоприятно сказаться на его перспективах. Если только Адам не возражал, потому что он был уверен, что его чувства безответны… и о, разве это не смешно? Примерно так же смешно, как греческая трагедия.