Моя прекрасная ошибка

— А потом у твоей сестры…

— Она упомянула Бенни.

Он снова кивнул.

— Но это еще не все. Я провинился перед тобой гораздо больше, Рэйчел.

Что еще он может скрывать?

— Больше?

— Ты знаешь о том, что Бенни устроил драку в мастерской?

— И что?

— Так вот, это был вовсе не клиент. Это был я. В ту субботу, когда я назначил тебе и твоей сестре встречу, я проследил за тобой до дома на тот случай, если ты не придешь. И, когда ты не появилась в церкви в воскресенье, я решил поехать, проверить, что там у вас происходит. За несколько кварталов до твоего дома я остановился на заправке и увидел ту же машину, что стояла на вашей подъездной дорожке накануне. Я попал в то место, где работал этот мерзавец, совершенно случайно.

— И что произошло?

— Я велел ему держаться подальше от тебя и твоей сестры. Он начал нести всякие ужасные вещи, а потом попер на меня с гаечным ключом в руке.

— Ты пострадал? Он тебя ранил тогда?

— Пара царапин и ссадин, но в целом я остался невредим.

У меня страшно кружилась голова.

— Что-то я неважно себя чувствую, — пробормотала я.

— Прости меня, Рэйчел. За все. За то, что безбожно врал тебе тогда, много лет назад. За то, что не обратился в полицию сразу, тогда вы с сестрой получили бы помощь раньше. За то, что ты пострадала из-за меня. Если бы я не велел вам прийти ко мне на встречу на следующий день, этот подонок не застал бы вас за сборами и не… — Боль в голосе Кейна была просто невыносимой. — И тогда он не избил бы вас до полусмерти. Прости.

Как ни печально мне было видеть Кейна в таком смятении, мне надо было побыть одной. Мне необходимо было время, чтобы все обдумать. Было сложно переварить то, что обрушилось на меня.

Мои беседы со священником проходили много лет назад. Я не помнила многого из того, что говорила ему, но тогда я была напугана и растеряна. И он был единственным человеком, в присутствии которого я чувствовала себя в безопасности. А теперь я выяснила, что все это было обманом, и поэтому чувствовала себя… сбитой с толку, обозленной, оскверненной.

Но, что хуже всего, я испытывала стыд. Я всегда сожалела, что приходилось скрывать некоторые эпизоды своего детства, и чувствовала себя виноватой за то, что не смогла раньше остановить то, через что пришлось пройти моей сестре.

— Мне надо прилечь. — Я чувствовала, что Кейн смотрит на меня, но не могла решиться встретиться с ним взглядом. — Тебе сейчас лучше уйти.

Он с минуту молчал, а я упорно продолжала смотреть в сторону. Потом я услышала, что он встал и еле слышно произнес:

— Прости меня, Рэйчел. Прости за все.





Глава 40. Рэйчел





Я многие годы хотела вернуться туда. Но та часть моей жизни была словно запечатанной шкатулкой. Я боялась открыть ее из страха обнаружить там воспоминания, которые уже не смогу загнать обратно. Однако в последние четыре дня после обрушившихся на меня откровений Кейна стремление вновь посетить это место усилилось настолько, что я больше не могла ему противиться.

Службы в это время в церкви не было, но в последние десять минут люди начали прибывать и рассаживаться по рядам возле исповедальни. Возможно, они ждали своей очереди на исповедь. Я сидела в другом конце церкви, глубоко погрузившись в собственные мысли. Иногда я обращала внимание на людей, входящих и выходящих из исповедальни. Все они пришли покаяться в своих грехах. В церковь вошла женщина с ребенком, они уселись неподалеку. Девочке на вид было лет десять — она была не старше меня, когда я начала приходить сюда по субботам.

После того как из исповедальни вышел пожилой джентльмен, женщина наклонилась к девочке и прошептала ей что-то на ухо, а потом вошла в кабинку. Мне это напомнило, как я с мамой приходила в эту церковь до того, как она заболела. Я закрыла глаза и увидела нас с мамой, сидящих здесь двадцать лет назад.





— Ты же знаешь, когда у тебя болит животик или поднимается температура, ты всегда ходишь к доктору, — произнесла она, когда мы дожидались ее очереди войти в эту странную каморку.

— Да.

— Ну вот, а сюда ты приходишь, когда у тебя болит здесь. — Она похлопала себя по груди.

— Когда болит в груди? Как у Райли, когда она заболела этой… как ее?… невманией?

Мама рассмеялось.


— Пневмонией. Но я не про ту боль говорю. Речь идет о том, что сидит глубоко внутри тебя и благодаря чему мы испытываем чувства.

Я сморщила носик.

— И что же там, внутри меня?

— Душа. Это то, что сложно объяснить. Но это твоя истинная сущность, то, что делает тебя той, кто ты есть.

Я засмеялась.

— Не понимаю.

Мама улыбнулась.

— А тебе сейчас и не надо понимать. Просто помни, что в этом месте ты можешь разговаривать с Богом — о чем угодно.

— А если Бог в этот момент будет занят?

Она наклонилась и поцеловала меня в макушку.

— Тогда тебя выслушает один из его ангелов.





Я не замечала, что плачу, пока слезинка не упала на сложенные на коленах руки. Открыв глаза, я посмотрела туда, где сидела маленькая девочка, но все ряды уже опустели. Девочка с матерью ушили, как и все прихожане, а я этого даже не заметила. Тут мое внимание привлекла открытая дверца исповедальни. Осмотрев церковь, я поняла, что осталась тут в полном одиночестве. Сердце мое сжималось в груди от пробудившихся воспоминаний о матери.





— Сюда ты приходишь, когда у тебя болит здесь.

— И что же там, внутри меня?

— Твоя истинная сущность, то, что делает тебя той, кто ты есть.





Не успев опомниться, я поднялась и направилась к исповедальне.

После стольких лет мне все казалось нереальным. Мне уже было двадцать пять, но в кабинку вошла прежняя десятилетняя девочка. Внутри ничего не изменилось. Комнатушка выглядела в точности так же, как в последний раз, когда я входила туда. Я слышала чье-то дыхание в другой половине исповедальни — священник ждал, когда я заговорю. На этот раз я видела, как он туда входил. И это был настоящий священник.

В конце концов, поборов сомнения, я сделала глубокий вдох и отодвинула деревянное окошко, закрывающее решетчатую перегородку.

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. Прошло пятнадцать лет со дня моей последней исповеди.



* * *

Священник вел себя довольно сдержанно, и ничего, кроме «продолжайте» и «расскажите, что было дальше», я от него не услышала. После довольно сумбурного начала, когда я не знала, с чего начать и о чем говорить, я просто без остановки бессвязно болтала целых полчаса. Я никогда так долго ни с кем не разговаривала о моей матери и о сестре, о непреходящем чувстве вины, о годах, которые я проживала, пожираемая стыдом за то, чему позволила случиться.

— Что же вас при-ивело сюда сегодня? Похоже, вы в последнее время много размшля-али. — В его голосе явно слышался ирландский акцент.

Несмотря на то что я пришла сюда, охваченная смятением из-за неожиданного признания Кейна, мы о нем почти не говорили. То, что меня беспокоило, имело отношение больше ко мне самой, а не к нему.

— Это очень длинная история.

— Не волнуйтесь, времени у меня в избытке, дорогая.

Думаю, священники за свою жизнь наслушались такого, что их сложно удивить, поэтому, когда я закончила свою безумную историю, он не показался ничуточки удивленным.

— Хотите покаяться еще в чем-нибудь?

— Я действительно давно не исповедалась, и у меня накопилась уйма грехов. Например, я часто употребляю крепкие выражения.

Священник некоторое время молчал.

— Назначаю вам епитимию — пять раз прочесть «Аве, Мария», один раз «Отче наш» и два раза молитву о прощении грехов.

— Хорошо.