Дикая весна

– Я хочу рассказать, – говорит Юнатан Людвигссон.

– Рассказать о чем?

– О том, что я сделал.





* * *


Карин Юханнисон роется среди оружия и гранат в вагончике-прицепе – предельно осторожно, чтобы ничего не случилось.

Она всерьез испугалась, когда начал пищать будильник, лежавший под подушкой на одном из стульев. На мгновение у нее мелькнула мысль, что вагончик и тайник заминированы, что ее сейчас разорвет на атомы, как тех бедных девочек.

А это был всего лишь гребаный будильник.

Но за те краткие секунды, пока он звонил, у нее перед глазами прошла вся ее жизнь.

Калле, мама, папа, все ее любовники, Зак. Как ей страстно хотелось прижаться к нему в те секунды, забрать его с собой туда, куда, как она думала, ей сейчас придется отправиться…

А потом наступила тишина. Стало тихо и одиноко, и она вдруг поняла, чего ей не хватало в жизни.

Собственно, Карин подозревала это и раньше, знала, что у нее должно быть такое желание, но не испытывала его. Но тут неродившиеся дети проплыли у нее перед глазами, и она ощутила желание, какого не испытывала до сих пор и даже не ожидала от себя, – страсть, которая больше самой страсти, жадность до новой жизни, когда сама жизнь вот-вот прервется. Словно все прояснилось лишь теперь, когда она чуть было не стала жертвой гигантской катастрофы.

Так все и меняется в жизни: медленно и незаметно, а потом вдруг и резко.

Но это была не бомба.

А всего лишь будильник.





* * *


Свен Шёман спит, свернувшись калачиком на диване в комнате отдыха. Он переговорил с Карин об оружии и взрывчатке, обо всем, что нашли в вагончике, но у него нет сил даже думать о том, чтобы снова допрашивать Людвигссона. Пора спать, и ему, и Свену, чтобы они могли проснуться и взглянуть на все свежим взглядом, охватить это самое запутанное, самое трудное расследование, в каком ему когда-либо доводилось участвовать. От этого дела у него возникает чувство, будто он находится в гуще событий, движимых какими-то внутренними механизмами, на которые он, все они ни черта не могут повлиять.

Тут в его сне раздается стук.

– Свен, Свен!

Но он не хочет просыпаться.

Старое тело, старый, но ясный мозг хочет спать, раскладывая впечатления дня в аккуратные ящички, которые можно потом сгруппировать иным, более понятным способом.

Но кто-то хочет другого.

Кто-то трясет его.

– Свен, Свен! Проснись!

Он садится. Протирает глаза. Видит, кто стоит перед ним, – это ассистент Антоншерна, умный молодой человек, однако ему всего лишь двадцать пять, он слишком молод для полицейского.

– Он хочет рассказать, – сообщает Антоншерна.

– Кто и что хочет рассказать?

– Людвигссон хочет рассказать о том, что произошло. О том, что он сделал.

Свен встает, распрямляет спину.

– Сколько времени?

– Половина пятого. Уже светает.






* * *


У нас есть силы, мы можем посылать вам сообщения, не так ли?

Мы не такие маленькие и бессильные, как вы все думаете, мы можем помочь вам, Малин, мы правда можем помочь.

Но для этого ты должна поверить, что мы существуем, – если ты не будешь верить в нас, мы исчезнем, и нас больше не будет.

Мы сейчас у мамы.

Мы сидим на краю ее кровати, шепчем ей слова любви, а кто-то приближается к ней по коридору – медленно, медленно приближается человек, который незаметно пробрался по подземным ходам больницы и поднялся по лестнице на девятый этаж и который теперь, как невидимка, крадется к ее палате.

Мы хотим помочь ему, потому что хотим забрать тебя к себе, мама.

Мы не можем больше без тебя, и мы знаем, что тебе больно, так больно – и эта боль навсегда останется с тобой. И тем не менее тот врач считает, что тебе лучше, и, возможно, мы могли бы сейчас помочь тебе, мама, но мы не будем этого делать.

Дверь в твою темную палату открывается.

Человек в черном капюшоне входит.

А мы исчезаем, шепнув тебе на ухо: «Скоро мы увидимся, мама!»





* * *


Ханна Вигерё чувствует, как воздух кончается. Он исчезает медленно; неожиданно ее словно завернули в вату, она пытается дышать, но у нее не получается.

«Я заметила, что вы только что были здесь, девочки.

Я знаю, чего вы хотите.

И я хочу того же.

Поэтому я не стала бы сопротивляться, ни капельки, даже если б могла чисто физически оказать сопротивление.

Но и моя воля не борется. Я хочу того, что сейчас произойдет, и могу контролировать свой самый базовый инстинкт.

Нет.

Не могу.

Я хочу дышать, дышать, но и не хочу.

Кто-то шепчет “прости, прости меня”.

Я хочу, чтобы тот, кто прижимает подушку к моему лицу, смог задушить меня. Но я все же пытаюсь дышать.

Тот, кто давит, налегает сильнее.

Воздуха нет, все становится черным и белым и черным, я покидаю убогую палату, вижу, как комната превращается в черную точку, чтобы потом взорваться белым светом пылающей магнезии и белого фосфора – и я уже по другую сторону.

Я чувствую, что вы здесь, мои девочки.

Мама пришла к вам.

Я зову вас.

Мира! Тюва!

Снова и снова я выкрикиваю ваши имена.

Вы здесь, но вы не слышите и не видите меня.

Но вы здесь.

Я это точно знаю.

Обещаю, что никогда не устану вас искать».