Дикая весна

Все это время он ходил от одного помещения для допросов к другому.

Трое растерянных, сбитых с толку молодчиков, похоже, говорили правду. Они сказали, что собрались в вагончике, чтобы выпить, – они понятия не имели, что Юнатан Людвигссон может иметь какое-то отношение к Фронту экономической свободы. София Карлссон, сознание которой теперь полностью прояснилось, кажется, тоже говорит правду.

Это ставит в тупик.

Но, возможно, у Юнатана Людвигссона было множество других сообщников.

Или он просто работал с одним напарником.

Свен думает о своей жене, спящей в постели дома, на вилле.

Дорого бы он отдал, чтобы прижаться сейчас к ее жаркому телу.

Свен закрывает глаза.

Может быть, ему удастся заснуть прямо здесь, в кресле?

Но нет, тогда откажет спина.

Он встает.

В эту минуту звонит телефон. Свен успевает подумать: «Это наверняка Карин. Она закончила работу в вагончике».





Глава 25




Что происходит ночью, когда опускается тьма?

Мы видим, как ты спишь, Малин.

Ты вернулась домой, некоторое время смотрела на спящую Туве, а потом легла и заснула, не раздеваясь.

Но мы понимаем, что ты устала. То, что случилось с нами, бередит твой мозг, сердце, душу.

Кто совершил над нами зло?

Юнатан? Прихожане аль-Кабари? Или те, которые обожают мотоциклы? Кто-то еще? И что произошло там, в вагончике?

Кто взорвал бомбу в Линчёпинге в прекрасный весенний день?

Чего добивается зло? Пытается ли оно добраться до сидящих взаперти мальчика и девочки? Тех, которых ты должна поскорее спасти, Малин.

И все остальное, Малин.

Как твое тело громко требует чего-нибудь выпить.

Твоя мама. Твой папа и Туве. Со своими тайнами. Мы любим тайны, но не такие.

Зубы варана, Малин.

Кровожадные звери проснутся в своих берлогах сегодня ночью.

Кто движется в сторону больницы? Где мама борется, сама не зная с чем, в своей больничной койке в одинокой палате.

Что-то черное приближается к ней.

Проснись, мама, проснись!

Нет, не просыпайся.

Приходи к нам. Не просыпайся, не просыпайся больше никогда.





* * *



Малин спит, подложив руки под голову, но это не спокойный сон ребенка.

В ее снах ей являются лица.

Ее мама стоит в черном углу и возмущенно ругается, но никаких отчетливых слов не доносится из ее рта, лишь нечленораздельные звуки, которые, кажется, режут тело Малин на куски. В другом углу комнаты девочки Вигерё играют с двумя другими детьми. Они возят машинки из «Лего» туда-сюда, по какой-то заданной траектории, напоминающей о том, как самый первый человек в истории чего-то пожелал.

Папа стоит с протянутой рукой, хочет дать ей куклу – маленького пупса, который тянет к ней свои пластмассовые ручки, словно желая сказать: «Помоги мне, Малин! Спаси меня!» – и Туве смотрит на нее, стоя посреди комнаты, а в ее глазах отражается совершенно незнакомый пейзаж, где розовые облака тают вдали над пылающим горизонтом.

Лица появляются и исчезают. Лицо Свена Шёмана, Карин Юханнисон, Мухаммеда аль-Кабари, Юнатана Людвигссона, Дика Стенссона. Они смеются над ней, кричат: «До чего же ты глупая, черт подери!» Затем поле зрения во сне сужается до черной точки уплотненной материи, где все злые дела людей и все их противоречащие интересы сливаются воедино, и тут ее барабанные перепонки взрываются, кожа тает, стекает с тела, окровавленные руки, ноги, пальцы, глаза и сердца сыплются с неба, как огненный дождь. Медведь ест медвежонка в пещере на одиноком забытом острове, съедает свое собственное дитя.

Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар.

Хор звучит все отчетливее среди сугробов из черной пыли – последней картинки из ее сна.

Аллах акбар.

Слова превращаются в свистящий звук, и девочки повисают перед глазами Малин. Они и испуганы, и спокойны одновременно, и во сне она знает, что все уже произошло и будет происходить еще.

Потом становится тихо.

Как после внезапного взрыва.

Ей тяжело дышать, она делает мощные дыхательные движения, но воздух не поступает в легкие, недостаток кислорода давит, но в конце концов ей удается повернуться на бок – она спала, уткнувшись лицом в подушку.

Малин делает глубокий вдох и исчезает в пустом черном сне, похожем на смерть.





* * *


Юнатан Людвигссон лежит на кушетке в камере.

Спать он не может. Охранник просовывает голову в окошко на двери.

«Проверяет, не покончил ли я с собой, – думает Людвигссон. – Ищейки наверняка разнюхали, что хранится у меня в тайнике.

И что теперь будет?

А мне наплевать.

Лучше молчать. Как я делал до сих пор. Остальные ничего не расскажут, потому что ни о чем не знают.

Есть вещи, которые больше меня, – что может быть более невероятным, чем взрыв! Такое случается, но такого не бывает. И одно я точно знаю – тот, кто не подаст голос, как бы и не существует.

Сейчас на планете идет борьба. Между нами и природой. Между нами и нашей собственной сущностью, и в этой борьбе все средства хороши.

Хотя, вероятно, на этот раз я… мы зашли слишком далеко».

В камере холодно, оранжевое казенное одеяло не греет, все тело ноет, и тут вновь распахивается окошко на двери, и он видит черный глаз.

Бум.

Глаз исчезает, однако он все еще есть там, в двери, но теперь это другой глаз, похожий на детский, – и он хочет удушить его своим гневом. Юнатан Людвигссон садится на край кушетки, желая отогнать ненавистный глаз.

«Почему я не могу вдохнуть?

Я должен выбраться отсюда, убрать этот глаз!»

Юнатан Людвигссон подскакивает с кушетки, кидается к двери, крича:

– Выпустите меня! Выпустите меня!

Он бьет по окошку, по детскому глазу, излучающему лучи, от которых его сердце готово остановиться.

– Спокойно, спокойно! – раздается за дверью голос охранника, и дверь открывается.

Свет из коридора.

– Что такое?

Глаза охранника.