Честь

— Смита, что происходит? — растерянно спросил он. — Что это было? Почему твой отец думает, что ты на Мальдивах? Почему ты ему лжешь? И мне?
Она покачала головой, напряглась, как пружина, не в силах ответить. Можно ли доверять Мохану? Сможет ли он понять? А потом подумала: «Прежде он не дал ни одного повода усомниться в своей доброте и надежности».
И все же она колебалась; сердце бешено колотилось. Она вытерла вспотевшие руки о брюки и попыталась упорядочить мысли.
— Смита?
И вдруг она почувствовала облегчение, а страх ушел. Облегчение оттого, что тайна, которую она хранила более двадцати лет, сейчас раскроется. Как долго она носила на себе груз двойной жизни. И вот наконец оказалась в конце пути. Она и страшилась этого момента, и радовалась ему.
— Хорошо, — сказала она, — я расскажу. — Она подошла к дивану в гостиной.
Мохан медленно последовал за ней и сел рядом. С болью в сердце Смита заметила настороженность на его лице.
— Кто ты такая? — спросил он. — И почему солгала?
Она вытянула руку, приказывая ему замолчать.
— Я пытаюсь рассказать. Сейчас ты все узнаешь. — Она сделала глубокий вдох. — Мое настоящее имя — Зинат Ризви. Я родилась мусульманкой.
 Книга третья 
 
 Глава двадцать восьмая 
 
Смита Агарвал родилась в двенадцать лет.
До двенадцати ее звали Зинат Ризви.
Семья Зинат жила в большой светлой квартире на Колабе. Ее родители познакомились в 1977 году. Асиф поехал в гости к однокурснику в Хайдерабад. Зенобия была двоюродной сестрой этого однокурсника, хохотушкой, тут же пленившей меланхоличное сердце Асифа. Вернувшись в Мумбаи — тогда город назывался Бомбеем, — он стал писать Зенобии страстные любовные письма. Они переписывались год; зная, что родители хотят выдать ее замуж за дальнего родственника, Зенобия сбежала в Мумбаи и вышла за Асифа. Разразился скандал, но было решено, что пара будет жить с родителями Асифа, пока тот не защитит кандидатскую.
Отец Асифа, может, и считал странным, что сын выбрал карьеру специалиста по истории и теософии индуизма, но вслух этого никогда не говорил. Возможно, не переставал надеяться, что единственный сын рано или поздно придет в себя и займется семейным бизнесом — строительством. В Бомбее 1970-х отцов не слишком волновала подобная культурная мешанина. Как бы то ни было, судьба Асифу благоволила. Зенобия оказалась любящей и доброй девушкой и через год замужества влилась в клан Ризви и стала его неотъемлемой частью. Родители Асифа души в ней не чаяли. Больше всего в жизни Асиф любил слушать, как жена и мать щебечут на кухне, пока он пишет диссертацию.
Квартира на Колабе — в самом космополитичном квартале города — была подарком отца на защиту. Асиф и Зенобия могли и дальше жить с родителями, это их вполне устраивало, и поначалу возражали против такого дорогого подарка, но старик настоял. «Все равно эти деньги достанутся тебе, — рассудил он. — Кому еще мне их оставить — сыну уборщика? Дай посмотреть, как ты пользуешься хотя бы частью своего наследства, пока я жив».
Первый ребенок Ризви, Самир, родился после переезда в новую квартиру. После рождения Самира Зенобия по-прежнему проводила много времени у свекров. Каждое утро она купала и одевала малыша и уходила к ним. «Ребенку нужны бабушка и дедушка», — говорила она с грустью, которую один лишь Асиф слышал и понимал. Родители Зенобии смирились с браком дочери и даже один раз навестили молодоженов в новой квартире, но все же, сбежав с Асифом, Зенобия унизила их, и они это не забыли.
Вскоре после окончания колледжа Асифа взяли на работу преподавателем Бомбейского университета. Кое-кто из его бывших профессоров с неодобрением отнесся к назначению мусульманина на должность преподавателя кафедры истории индуизма, но Асиф блестяще учился в докторате, и возразить против его назначения было нечего. Кроме того, он не носил бороду, не молился пять раз в день и в целом не напоминал муллу. Он был современным светским человеком, даже выпивал иногда. Критически отзывался о Пакистане как об обреченном государстве и считал Кашмир истинно индийской территорией. Забыть о его происхождении было легко.
 
Когда через два года после Самира родилась Зинат, Асиф был уже очень известным ученым. Зинат росла в счастливой дружной семье, отлично училась и особенно хорошо писала сочинения (отец безмерно гордился этим ее талантом). Она была заводилой у соседских детишек, Самир защищал ее от школьных хулиганов, а родители окружали любовью. По будням она приходила домой, съедала приготовленный матерью обед, делала домашнее задание и шла играть с соседскими детьми, пока ее не звали к ужину. Летом семья ездила в Гоа, Утамаканд и Дхармсалу.
Когда Зинат было восемь лет, погибла ее бабушка: в сезон муссонов на нее упала тяжелая ветка. Отец Асифа так горевал, что продал свой бизнес, дни посвящал чтению Корана, а по вечерам ходил в мечеть. Асиф и Зенобия уговаривали его переехать к ним, надеясь, что внуки излечат его разбитое сердце, но он отказывался — сперва вежливо, потом все более настойчиво. «Мое место здесь, — говорил он, — в доме, где я жил со своей любимой женой».
Он умер через год. В свидетельстве о смерти врач написал «смерть от естественных причин», но Асиф знал правду: отец его умер от разбитого сердца.
Асиф страшно тосковал по родителям, а через полгода после смерти отца вышла его вторая книга. Последние несколько лет он изучал Шиваджи, царя и военачальника государства Маратхи, отважно сражавшегося с Великими Моголами в XVII веке. В книге «Легенда о Шиваджи» Асиф выдвигал идею, что современный культовый статус Шиваджи у индуистов объясняется усилением антиисламских настроений в стране. Книга вышла в 1994 году, через год после бомбейских беспорядков, когда индуисты и мусульмане устроили резню после разрушения индуистскими националистами древней мечети Бабри[64]. Время для публикации было выбрано верное. Звезда Асифа Ризви взошла на научном небосклоне; индийский журнал левого толка опубликовал выдержку из его книги, а через несколько месяцев администрация небольшого колледжа в Огайо пригласила его на конференцию по проблеме всемирного усиления религиозного фундаментализма.
И все же никто в их кругу не обращал внимания на научные изыскания профессора-сахиба, кроме нескольких его коллег. Соседи-индуисты по-прежнему дружили с Ризви, хотя те были единственной мусульманской семьей в их многоквартирном доме, где жили представители обеспеченной прослойки среднего класса. Мужчины с одобрением смотрели, как Асиф за компанию с ними пьет виски. Каждую субботу Зенобия играла в бридж с соседками и служила председателем комитета, организовывавшего соседские вечеринки в складчину. Ее лучшая подруга Пушпа Патель жила двумя этажами ниже и была ее заместителем.
В 1996 году по городу снова прокатились беспорядки, на этот раз затронув и их зажиточный район. Асиф и Зенобия потрясенно смотрели, как обезумевшая толпа, вооружившись канистрами с керосином, сжигает машины мусульман и разоряет их лавки. Сами они держались тише воды, ниже травы, верили, что на друзей-индуистов можно положиться, и надеялись, что богатство их защитит. «Арре, — говорил Асиф, — я знаю всех на этой улице. Нас никто не обидит».
Но однажды они всей семьей вернулись домой из театра и увидели на двери вырезку из газеты «Индиан Экспресс»: то была статья Асифа годовой давности, в которой он высмеивал абсурдные заявления некоторых особенно рьяных последователей Шиваджи, индуистских фундаменталистов. Статья была перечеркнута красным крестом. «Мусульманский выродок, — гласила приписка. — В следующий раз тебе не спастись. Мы придем за тобой».
Асиф побледнел.
— Возьми детей и иди в квартиру, — шепнул он жене. — Собери чемодан. Я сейчас приду.
— Куда ты? — спросила Зенобия, но он уже сел в лифт и поехал вниз.