Гипотеза любви (ЛП)
— Я хочу яичные рулетики. — Она посмотрела на Адама. Его волосы снова начали становиться длинными, поэтому она сделала то, что казалось естественным: протянула руку и пригладила его волосы. — Я собираюсь сделать безумную догадку и предположить, что ты ненавидишь яичные рулетики, как и всё остальное хорошее в мире.
Он произнес всезнайка как раз в тот момент, когда официант принес им воду и положил на стол меню. Точнее, три. Холден и Малькольм взяли по одному, а Оливия и Адам обменялись тяжелыми, забавными взглядами и взяли оставшееся, чтобы разделить. Это сработало идеально: он повернул его так, чтобы раздел с овощами был на его стороне, а всевозможные жареные блюда — на её. Это было настолько неожиданно, что она рассмеялась.
Адам постучал указательным пальцем по разделу с напитками. — Посмотри на эту мерзость, — пробормотал он. Его губы были близко к её уху — глоток горячего воздуха, интимный и приятный в струящемся кондиционере.
Она усмехнулась. — Не может быть.
— Ужасно.
— Удивительно, ты имеешь в виду.
— Нет.
— Это мой новый любимый ресторан.
— Ты еще даже ничего не пробовала.
— Это будет впечатляюще.
— Это будет ужасно…
Кто-то прочистил горло, напомнив им, что они не одни. Малькольм и Холден смотрели на них — Малькольм с проницательным, подозрительным выражением лица, а Холден со знающей улыбкой. — Что всё это значит?
— О. — Щеки Оливии немного потеплели. — Ничего. У них просто есть тыквенный чай со специями.
Малькольм сделал вид, что его тошнит. — Фу, Ол. Мерзость.
— Заткнись.
— Звучит здорово. — Холден улыбнулся и прислонился к Малькольму. — Мы должны взять один на двоих.
— Прости?
Оливия пыталась не рассмеяться над выражением ужаса Малькольма. — Не заставляй Малькольма начинать о тыквенных специях, — сказала она Холдену преувеличенным шепотом.
— О, черт. — Холден схватился за грудь в насмешливом ужасе.
— Это серьезное дело. — Малькольм бросил свое меню на стол. — Тыквенная приправа — это перхоть Сатаны, предвестник апокалипсиса, и на вкус она как задница — не в хорошем смысле. — Сидевший рядом с Оливией Адам медленно кивнул, впечатленный тирадой Малькольма. — В одном тыквенном латте содержится столько же сахара, сколько в пятидесяти Skittles — и никакой тыквы вообще. Проверь это.
Адам уставился на Малькольма с чем-то очень похожим на восхищение. Холден встретил взгляд Оливии и заговорщически сказал ей: — У наших парней так много общего.
— Да. Они думают, что ненависть к целым безобидным семействам продуктов — это черта характера.
— Тыквенная приправа не безобидна. Это радиоактивная, всепоглощающая сахарная бомба, которая попадает во все виды продуктов и несет единоличную ответственность за вымирание карибского тюленя-монаха. А ты, — он указал пальцем на Холдена, — ходишь по тонкому льду.
— Что… почему?
— Я не могу встречаться с кем-то, кто не уважает мою позицию в отношении тыквенной приправы.
— Если честно, это не очень респектабельная позиция… — Холден заметил взгляд Малькольма и защитно поднял руки. — Я понятия не имел, детка.
— А следовало бы.
Адам прищелкнул языком, забавляясь. — Да, Холден. Делай лучше. — Он откинулся на сиденье, и его плечо коснулось плеча Оливии. Холден показал ему средний палец.
— Адам знает и уважает позицию Оливии в отношении гамбургеров, и они даже не… — Что бы Малькольм ни собирался сказать, у него хватило ума остановиться. — Ну, если Адам знает, то ты должен знать о тыквенной приправе.
— Разве Адам не был придурком до, примерно, двенадцати секунд назад?
— Как вертушки, — пробормотал Адам. Оливия потянулась, чтобы ущипнуть его за бок, но он остановил её, обхватив рукой её запястье.
Зло, одними губами прошептала она ему. Он только злобно улыбнулся, изучая Малькольма и Холдена слишком радостно.
— Да ладно. Это даже не сравнимо, — говорил Холден. — Оливия и Адам были вместе много лет. Мы познакомились меньше недели назад.
— Нет, — поправил его Малькольм, покачивая пальцем. Рука Адама всё ещё обвивалась вокруг её запястья. — Они начали встречаться за месяц до нас.
— Нет, — настаивал Холден. — Адам был влюблен в неё целую вечность. Он, вероятно, тайно изучал её привычки в еде, составил семнадцать баз данных и создал алгоритмы машинного обучения, чтобы предсказать её кулинарные предпочтения…
Оливия разразилась смехом. — Он этого не сделал. — Она сделала глоток воды, всё ещё улыбаясь. — Мы только начали встречаться. В начале осеннего семестра.
— Да, но вы знали друг друга еще раньше. — Холден нахмурился. — Вы познакомились за год до того, как ты начала защищать здесь докторскую диссертацию, когда ты пришла на собеседование, и с тех пор он по тебе сохнет.
Оливия покачала головой и рассмеялась, поворачиваясь к Адаму, чтобы разделить её веселье. За исключением того, что Адам уже пялился на неё, и он не выглядел удивленным. Он выглядел… как-то иначе. Может быть, обеспокоенным, или извиняющимся, или смирившимся. Паникующим? И вот так в ресторане воцарилась тишина. Стук дождя по окнам, болтовня людей, звон столового серебра — всё стихло; пол накренился, немного затрясся, и кондиционер был как раз с этой стороны слишком холодным. В какой-то момент пальцы Адама отпустили её запястье.
Оливия вспомнила инцидент в ванной. Горящие глаза и мокрые щеки, запах реагента и чистой мужской кожи. Размытый силуэт большой темной фигуры, стоящей перед ней, с его глубоким, успокаивающим, веселым голосом. Паника от того, что ей двадцать три, она одинока и понятия не имеет, что ей следует делать, куда ей следует идти, каков был правильный выбор.
Является ли это достаточно веской причиной для поступления в аспирантуру?
Это самый лучший вариант.
Внезапно всё показалось достаточно простым.
В конце концов, это был Адам. Оливия была права.
А вот в чем она не была права, так это в том, помнит ли он её.
— Да, — сказала она. Она больше не улыбалась. Адам всё ещё не сводил с неё взгляда. — Я думаю, что так оно и есть.
Chapter Twenty-Two
ГИПОТЕЗА: Когда мне предоставляется выбор между А (сказать ложь) и Б (сказать правду), я неизбежно выберу… Нет. Не в этот раз.
Оливия не сомневалась, что рассказы Холдена сильно приукрашены и являются результатом многолетнего мастер-класса по комедии, но она всё равно не могла удержаться от смеха сильнее, чем когда-либо прежде.
— И я проснулся от того, что на меня льется водопад…
Адам закатил глаза. — Это была капля.
— И я спрашиваю себя, почему внутри хижины идет дождь, когда понимаю, что он идет с верхней койки и что Адам, которому тогда было тринадцать лет…
— Шесть. Мне было шесть, а тебе семь.
— Он обоссал кровать, и моча просочилась сквозь матрас и попала на меня.
Оливия вскинула руки, чтобы прикрыть рот, но ей не удалось скрыть свое веселье — так же, как не удалось, когда Холден рассказывал, что щенок далматинца однажды укусил Адама за задницу через джинсы, или что он был признан "Скорее всего заставит людей плакать" в выпускном альбоме.
По крайней мере, Адам не вел себя смущенным, и даже близко не таким расстроенным, каким он казался после того, как Холден заговорил о том, что он сохнет по ней. Что объясняло… так много вещей.
Всё, возможно.
— Мужчина. Шесть лет. — Малькольм покачал головой и вытер глаза.
— Я был болен.
— Всё равно. Кажется достаточно взрослым для несчастного случая?
Адам просто смотрел на Малькольма, пока тот не опустил взгляд. — Может, всё-таки не такой уж и взрослый, — пробормотал он.
Возле кассы стояла большая миска с печеньем с предсказаниями. Оливия заметила её на выходе из ресторана, издала восторженный визг и погрузила руку внутрь, чтобы вытащить четыре пластиковые упаковки. Она вручила по одной Малькольму и Холдену, а другую протянула Адаму с озорной улыбкой. — Ты их ненавидишь, да?