Времена года. Золотое лето

Лучше – физически. Быстрее и проще. Откуда такая безжалостность? А побывав под расстрелом, начинаешь понимать, что человеческая жизнь – хрупкая штука. Особенно твоя.
И защищать ее хочется всеми доступными способами. А уж что касается близких…
Анна убила бы ради Киры. Останавливало простое соображение – бессмысленно. Это не первая и не последняя пакость в ее жизни. Ходить за ней и убивать всех Анна не сможет уже достаточно скоро. По понятным причинам. И что остается?
Научить девочку очень важным вещам.
Доверять своим родным и близким. Выбирать их с большим разбором, но доверять.
Защищаться и атаковать. Искать адекватный ответ, нужные меры противодействия – для любого противника. Не все и не всегда можно решить смертью врага. Кире придется этому научиться.
Не бояться жить. Именно жить, принимать жизнь со всеми ее радостями и горестями, плакать, иногда сгибаться, иногда падать, но подниматься и снова идти вперед.
Это сложно, это безумно тяжело, но Анна понимала, что у нее почти получилось. Она почти справилась.
И как же страшно оставлять родных и близких. Как же это больно. Отчаянно горько. Но у нее есть маленькое утешение. Они смогут справиться без нее.
И Анна еще раз поцеловала Киру в темную макушку.
* * *
Олеся жевала жвачку.
Кира раньше сама ее жевала, но сейчас…
Когда все это закончится, она даже кончиком пальца не притронется ни к одной жвачке. Пусть даже рядом стадо коров гулять будет! Она в нем будет – козой!
– Ну чё, ты надумала?
Кира кивнула. Судорожно, неловко, но так даже лучше.
«Будь собой, – сказала ей Анна, когда провожала на эту встречу. – Не играй, просто будь собой, можешь бояться, смущаться, стесняться, храбриться, ругаться – все будет в строку. Не надо ничего изображать, так будет лучше».
Микрофон под одеждой приятно согревал. Но все равно… а вдруг не сработает?
Вдруг не запишется?
Ну вообще… страшновато.
– Я сказала. Один раз я участвую в твоих делишках. А потом пойди нах…
Олеся прищурилась.
– Три раза.
– Пойдешь сразу. Не так дорого стоит твой компромат.
– Да неужели?
– Рябченко, мы это уже обговаривали. Можешь меня обвинять в чем хочешь. Все равно я не виновата. Ты эту брошь сперла, если поискать, так и улики найдутся.
– Не найдутся.
– То есть брошку действительно ты сперла. И небось не первую?
– Мамахен уже шестерых девок уволила. Все жалуется, как сложно найти приличную прислугу.
– Лучше б она тебя к Витюше отправила, – не вытерпела Кира. – Вот ты стерва! Из-за него меня подставила? Да?!
Олеся злобно оскалилась:
– Ты сама виновата!
– В чем? В том, что красивее тебя?
– Ты?!
– Витя так и посчитал. Этого ты мне и простить не можешь, верно?
– Да пошла ты…
– Идти?
Олеся опомнилась:
– Так… хватит! Слушай сюда! Один раз ты отвезешь сумку по адресу, который я тебе скажу. Съездишь, заберешь, привезешь…
– А чего сама не отвезешь?
– Мать не одобряет. У меня есть сводный брат, я ему помогаю, а ей не нравится. Там в сумке ничего такого не будет, просто вещи.
Кира заколебалась.
– Дорогие, но вещи.
– А если ты что-то краденое туда подсунешь?
– Не подсуну.
– И ты точно от меня отвяжешься?
– Обещаю.
Кира изобразила сомнение, но в итоге согласилась. Один раз.
Олеся торжествовала. Поговорку про «коготок увяз – всей птичке пропасть» она знала. Но не думала, что птичка может оказаться и птеродактилем.
Яна, Русина
– Сволочи! Простите, ваше…
– Тора Яна. Кто сволочи? – Яна смотрела в злые глаза тора Изюмского.
Сволочами традиционно оказались крестьяне. За что?
Да за картошку!
Изюмский, видите ли, проникся полезной новинкой. И хотел ее вводить в своем поместье.
Крестьяне новинкой не прониклись. И с картошкой постоянно приключались то беды, то проблемы, то горести. Вот не хотели сиволапые картошку осваивать – и хоть ты тресни!
Принудительно Изюмский ее посадил! Но как заставить людей ее полюбить?
Третий год уже бьется…
Вот и сейчас! На картофельное поле каким-то чудесным образом налетел свинячий десант. Результат?
Печален…
А уж как печален сам Изюмский…
Яна задумчиво кивнула. Да, картошка – спасение нации в голодный год. Те, кто прожил девяностые, с ней сжились и срослись. Ее и сажали, и копали, и от жука обрабатывали, и чего с ней только не делали. И урожая-то добивались отличного! С шести соток до двадцати мешков собирали! [18]
Сейчас, конечно, она нацию не спасет. Не то количество. Но внедрять-то надо…
Что там рассказывали мужики на кордоне?
Ага…
– Тор Николай, вы наоборот не пробовали?
– То есть? – насторожился Изюмский.
– Вы сейчас как действуете?
Ну как-как…
По-простому!
Раздали в каждую избу по мешку картошки (небольшому), приказали посадить и ухаживать, а если не прорастет… В двух словах – из-под палки.
– Сделайте наоборот.
– Тора Яна? – заинтересовался Изюмский.
Через десять минут он был осчастливлен новой идеей.
Картошку надо было объявить сугубо господским кушаньем. Мол, не хотите – не надо! Мне больше достанется! Всю выращенную картошку – только на господский стол. И чтобы никто ни клубня не уворовал. Следить и не пущать!
А еще слух пустить.
Что картошка-де влияет на мужскую силу. Вот как есть повышает… были стрелки на полшестого, а потом бац – и полдвенадцатого!
А потому перебьются сиволапые, картоху будем растить на экспорт.
Тор Изюмский задумался.
Просветлел, улыбнулся и пообещал попробовать. Яна тоже улыбнулась.
На многое она не рассчитывала. И не думала, что ее имя останется в истории. Но вдруг поможет? И будут люди есть картошку, и будут нахваливать, и детей меньше умрет от голода…
Осталось только вспомнить, откуда взялся колорадский жук.