Колонисты

Работали мы с Литвином, в прямом смысле, не покладая рук. Когда последняя шкура была погружена, мы немного передохнули, дожидаясь возвращения Кийко.
Вернувшийся Кийко сообщил, что к месту гибели двух маров подтянулись другие. И их больше дюжины.
Черт! Очень плохо.
Мы схватились за рюкзаки, которые весили уже прилично (часть шкур пришлось загрузить в них, так как в тюки бубала они не влезали). У рюкзаков получался внушительный вес — даже Кийко досталась ноша. Ну, а что? Мы его спасли, отдали оружие одного из маров — пусть теперь отрабатывает. Тем более, Шендр нести свой рюкзак не мог. Точнее мог, но зачем напрягать раненого товарища, когда есть вполне себе здоровый и крайне благодарный за свое спасение бывший пленник.
Едва мы закончили подготовку и двинулись в путь, как до меня донеслось какое-то шипение, а затем гнусавый, наглый голос вдруг сказал:
— Эй! Уроды! Я знаю, что вы меня слышите!
Я замер, озираясь с оружием в руках, пытаясь найти говорившего. Но затем до меня дошло, что звук идет из раций, прикрепленных у меня на поясе.
Меж тем голос продолжил:
— Вы убили двух наших людей. И это была огромная ошибка с вашей стороны. Это были люди Дьяка. И Дьяк подобного не прощает.
Голос замолк, явно давая нам осознать весь ужас ситуации. Вот только я как-то особого ужаса не испытывал. Ну, завалили маров, ну главарь у них некий «Дьяк», и что? Что тут такого, что должно меня напугать до дрожи в коленках.
И тут я заметил, что мои подельники отчего-то вдруг поникли духом.
— И чего все скисли? — поинтересовался я.
— Дьяк — это фактически хозяин Шахт, — мрачно объяснил мне Шендр, — крайне злопамятный и опасный тип. Плюс у него самая крупная и отмороженная шайка.
— И что?
— Они устроят охоту на нас, — отозвался Кийко, — во второй волне были колонисты, которые напали на караван Дьяка. Все они кончили очень плохо…
Я задумался. Есть ушлая банда, которую боятся все. И мы умудрились насолить этой банде. Ну, и что теперь? Отступать назад уже поздно.
Словно подслушав мои мысли, рация вновь начала вещать тем самым неприятным, гнусавым голосом.
— У вас, придурки, есть возможность все исправить. Приведите бубала обратно, верните вещи наших ребят и груз…
Рация замолкла и через секунду продолжила.
— …В качестве компенсации в течение двух недель притащите пятьдесят волчьих шкур куда скажем. Попробуете обмануть или сбежать — вам не жить, уроды.
Я рассматривал своих. Все трое выглядели подавленно, обреченно.
— Вы что, всерьез решили отдать все этим козлам? — возмутился я. — Еще и шкуры им добывать?
— Ты не понимаешь. Как только они нас вычислят — вообще из Речного не выпустят, — буркнул Шендр.
— Ну, это мы еще посмотрим.
— Нет. Была группа колонистов во второй волне, — вмешался Кийко, — они тоже сцепились с Дьяком. Так их отстреливали, стоило только выйти за ворота. А потом вообще Дьяк подкупил то ли кого-то из гарнизона, то ли других колонистов, и оставшихся троих ему доставили чуть ли не в праздничной упаковке.
— Вот, значит как… — я задумался. — А вы не подумали, что если мы сейчас им засветимся, то они уже с нас не слезут. Сначала принеси им пятьдесят шкур, потом еще сто. Потом вообще отправят нас на шахты.
— И что ты предлагаешь? — мрачно поинтересовался Шендр.
— Для начала, узнать вообще, о чем сыр-бор, — сказал я и отправился к бубалу. Мы были заняты, и никто даже не вспомнил, не посмотрел, что же именно везли в тюках на животном.
Я сунул руку в первый попавшийся мешок и достал горсть мелких камешков.
— Это что такое? — спросил я, разглядывая находку. Камни блестели на солнце, переливались.
— Брюлики! — уверенно сказал Кийко.
— И куда они везли эти брюлики? — удивленно спросил Литвин.
— На продажу! — уверенно ответил я.
— Да кому они на Хрусте нужны?
— Гринбергу! — за меня ответил Шендр. — Мары везли добытое из Шахт, чтобы продать Гринбергу.
— Но почему Гринберг не прилетел на корабле в Шахты?
— Черт его знает, — пожал я плечами, — есть, наверное, какие-то причины, нам не известные. Интересно, на какую сумму тут этих камешков?
— Десятки тысяч, может и сотни тысяч, — ответил Литвин, — а в цивилизованных мирах этот груз наверняка несколько миллионов будет стоить.
— Возвращаемся к моему первому вопросу, — сказал я, — мы действительно это все вернем марам, и еще будем что-то им должны? Серьезно?
Мне ответили молчанием.
— Но мы не можем это продать, — вздохнул Литвин, — или нас тут же сдадут, или, что более вероятно, нам заплатят копейки.
— Я и не предлагаю сейчас все это продавать, — возразил я.
— Что тогда?
— Спрятать. А когда ситуация изменится, когда мы будем уверены в том, что нас за эти камешки не порешат — тогда и продадим. Плюс, будет такой себе НЗ — если совсем прижмет с деньгами, можно будет часть продать.
— Мары будут нас искать. Они землю будут рыть, пытаясь нас найти, — мрачно предположил Шендр.
— И пусть ищут, — отмахнулся я, а затем повернулся к Кийко, — тебя поймали эти двое?
Кийко кивнул.
— Остальные знают твое имя? Смогут ли узнать при встрече?
— Нет. Попался я как раз этим двоим, — покачал головой Кийко, — имя не называл, и если эти оба трупы, то опознать меня будет некому.
— Иначе говоря, узнать, кто напал на караван, мары могут только по вещам, — я указал на оружие в руках Кийко и продемонстрировал рацию, снятую с пояса.
— Бубала тоже могут опознать, — добавил Шендр.
— Есть такое, — согласился я, — значит все это нужно спрятать. Тащить в город опасно — если попадемся, нам конец. Мары наверняка будут ловить всех, кого увидят.
— Ты так говоришь, как будто, если решат, что человек не тот, кого они ищут, то отпустят! — хмыкнул Шендр.
— А не отпустят? — ухмыльнулся я. — Так с чего вы тут все стояли с постными лицами, мол, придется все вернуть и поработать на маров? Они в любом случае враги, и договориться с ними не получится. Так?
Шендр лишь кивнул. Я перевел взгляд на Литвина, дождался его кивка и уставился на Кийко.
— Они будут пытать, — сказал тот, — если хоть где-то засветимся — нам конец. Они будут пытать так, что расскажешь все, вспомнишь, где согрешил и в прошлой жизни, а не только в этой.
— Всех подряд они пытать не будут. Иначе кто на шахтах будет работать?
— Вот тут ты ошибаешься. Еще как будут, — мрачно ответил Шендр, — более того скажу: то, что мы напали на их караван будет первым камешком самой настоящей лавины. Мары начнут войну.