"Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)
И все-таки для Степы не любить свое дело оказалось трудней, чем не любить женщину. Когда с культом личности, то есть с мертвым Сталиным, начали сводить счеты по любому поводу, Нетребин снова предложил все тому же Женскому пробить былую тему, возобновить работу, в исправление ошибок тяжкого прошлого. Начальник наконец внял – написал записку и подал ее наверх. Бумага долго странствовала по коридорам власти, но в конце ответ оказался отрицательным.
В своей привычке обсуждать все, и даже сокровенное, с сыном Степан рассказал о бывшей своей теме и ему. Да, некогда, в шарашке, исследования стимуляторов шли под грифом «строго секретно». Но с тех пор как тематику закрыли, минуло почти десять лет, и Нетребин-старший полагал, что большой беды не будет, если он приоткроет перед мальчиком завесу тайны, упредив, что болтать об этом ни с кем не следует. Юрочка слушал об опытах во Владиславле завороженно. Во многом именно желание походить на отца и продолжить его дело подвигло, кстати говоря, сына поступать на химфак.
Однако первые каникулярные турпоходы – с друзьями по родной сторонке – заставили Юрия думать, что он совершил ошибку. Он с таким рвением собирался, готовился к путешествиям и с такой самозабвенной радостью в них участвовал, что вдруг решил, что, пожалуй, выбрал себе неправильную профессию. Ему бы стать геологом или географом. Проводить времена в странствиях по Союзу (о загранице в ту пору даже не мечтали) – вот его предназначение.
Юра поделился с мамой, отцом, дядей Викентием. Все трое самых близких взрослых оказались демократами. Все трое, не сговариваясь, сказали: как ты решишь – так и будет. Хочешь сменить профессию – пожалуйста. Бросай химию, готовься, поступай хоть на геологоразведку, хоть на географию. Дружный хор взрослых, давших Юре карт-бланш действовать как он захочет, заставил его задуматься. Все-таки он отучился химии четыре года. У него на факультете появились друзья, преподаватели его любят, он имеет уже перспективы. А на геофаке придется все начинать сначала. Юра помыслил-помыслил, а потом решил все оставить как есть.
К тому же отец в шестьдесят втором году вдруг, вдохновленный то ли выносом Иосифа Виссарионовича из Мавзолея, то ли полетами в космос и испытанием супербомбы, предложил Юрию, под большим секретом, все-таки начать совместно работать над стимулятором, запрещенным тринадцать лет назад. К тому времени Женский уже умер, а Степан стал заведующим лабораторией Кошелковского химкомбината с окладом сто двадцать рублей (новыми) [44]. У него появилась возможность, пользуясь сэкономленными или выписанными специально препаратами, проводить по вечерам, ночам, в свободные минуты эксперименты по синтезированию новых веществ.
Предприятие было опасным. Любая внезапная проверка – и Степан бы лишился работы или даже скорее попал под уголовную статью. А проверить его мог кто угодно: руководители комбината, партийное, профсоюзное начальство, главк и министерство, народный контроль и контроль партийный, а также горком, райсовет, не говоря уж о МВД, КГБ и их представителях на местах. Однако, рассудил Степан (и оказался в итоге прав), к сорок пятой годовщине советской власти и к XXII съезду партии оказалось, что они (власть и партия) столь часто и столь больно били по рукам советскому народу, отбивая у него охоту к любой инициативе, что никто уже и представить не мог, что простой человек, битый и ломаный системой, решит подпольно (!), втайне от всех (!) производить некие не согласованные с начальством и несанкционированные опыты.
А вот поди ж ты! Нашелся один такой вчерашний зэк.
Степана-таки подвигла на запрещенную работу простая мысль, вдруг пришедшая ему в голову: мне скоро пятьдесят. И скоро предсказанный Каревским роковой шестьдесят четвертый. «А это значит, позади не просто большая и лучшая часть моей жизни. Позади, быть может, вся моя жизнь. И что же останется после меня? Два уголовных дела – в Ленинградском городском и Владимирском областном архиве КГБ? Росписи в ведомостях на зарплату в Кошелковском комбинате? Сын? Ну да, сын. Хороший парень. Но вырастил его, если быть справедливым, совсем не я. До четырнадцати лет я его даже не видел. А главное: неужели сын окажется одним-единственным моим достижением?»
И вот тогда Нетребин взялся за работу. И пригласил сына в свою лабораторию на полставки, на ту же должность, с которой начинал в пятьдесят четвертом, – лаборанта. С тайной мыслью, конечно, что Юрочка сможет продолжить его дело.
Совсем по-иному они организовывали в Кошелкове исследования в сравнении с владиславльской шарашкой. Тогда была несвобода, тюрьма – зато любые нужды в реактивах, технике, людях выполнялись немедленно и беспрекословно. Теперь Степе приходилось ловчить, жулить, выгадывать, чтобы выписать или сэкономить необходимые химикаты. Тогда, за решеткой, обычно радовались, если удавалось сачкануть, пофилонить. Теперь надо было ухищряться, чтобы трудиться.
Они с сыном опасались всех вокруг – а стукнуть мог любой. Ночной вахтер, зашедший в лабораторию на огонек. Народный контроль, выявивший перерасход реактивов. Сотрудник лаборатории, наткнувшийся вдруг на небрежно спрятанный левый лабораторный журнал.
Однако судьба очень часто сопутствует наглым и отчаянным. Без помощников, по памяти, Степан синтезировал и воссоздал тот препарат, который некогда в порыве гибельного восторга презентовал самому Сталину бывший полковник Орлов. И тут оказалось: не случайно именно сейчас решил оставить свой след на Земле Нетребин-старший. И не только в предсказанном шестьдесят четвертом дело. Наверное, человек сам начинает ощущать внутренним чутьем свой внутренний непорядок – когда любые врачи и анализы еще слепы и глухи.
Заканчивался год шестьдесят третий. Юрий успел защитить диплом и поступить к отцу в лабораторию на должность лаборанта на полную ставку. Нетребин-старший, чтобы сыну не мотаться каждый день в Москву и обратно, даже прописал его временно в общежитии, в комнате всего на двоих. И вот тогда-то Степана стал беспокоить ничтожный бронхит. Сделали рентген, послали на анализы. Потом заставили лечь, прямо-таки руки выкрутили, в больницу. А затем его выписали, но в день выписки Виталина долго разговаривала с глазу на глаз с завотделением, а после, уже дома, тайком плакала.
На следующий день Степан расколол ее – сказались уроки энкавэдэшников и эмгэбэшников, коловших его соответственно в сороковом и сорок девятом. А может, Виталина разоткровенничалась перед ним для того, болезненно подумал в первый момент Нетребин, чтобы вдосталь порыдать и попричитать? Диагноз, что она озвучила для него, оказался прост и страшен: рак легких, прогноз неутешителен, и осталось ему от силы три-четыре месяца.
Степа потом вспоминал, что в самый первый момент, когда супруга объявила приговор, он почувствовал облегчение и даже радость. Во-первых, потому, что любая неопределенность все-таки страшней даже самой страшной определенности. А еще потому, что теперь великолепно решился вопрос: каким образом испытывать заново синтезированный препарат. Никаких проблем: он с полным правом может экспериментировать на себе. Единственное, что надо: для чистоты опыта не принимать никаких лекарств из числа тех, что пропишут ему для борьбы с раком.
Сын договорился у себя дома, что перевезет в Кошелково магнитофон – имелось в руководящей семье и подобное чудо-техники. Мама и ее муж Юрочке всячески потакали и возражать против его просьбы не стали. Поэтому однажды персональный водитель Викентия Михайловича вместе с книгами Нетребина-младшего доставил в кошелковскую общагу двадцативосьмикилограммовый «гробик»: ленточный магнитофон «Днепр-9». Именно на него стали записывать отец с сыном свои опыты с экспериментальным препаратом.
Наши дни. Алексей Данилов
Я оставил пока магическую цепочку дат и таинственную последовательность смертей в семействе Нетребиных. Решил начать с современности. С гибели ювелира – Нетребина-младшего. И первым делом мне захотелось отправиться не в офис Нетребина на Волхонке, а в один из его ювелирных магазинов.