"Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)

Он наконец оторвался от общения, когда заметил: парень-то замерз. Руки стали красными, на носике капля. Москва, конечно, не Сибирь, да все равно в начале апреля колотун.
– Все, дорогой мой, – требовательно, по-отцовски скомандовал он. – Иди-ка ты домой. А то еще простудишься, заболеешь, мама нас с тобой заругает.
Последняя фраза совсем по-домашнему прозвучала, по-семейному. Будто они и впрямь отец и сын (но они и впрямь отец и сын!), а дома их ждет любящая их обоих мама (а вот это уже неправда, любящая она была лишь для одного из них – сына, любовь к первому возлюбленному давно истончилась и улетучилась). И чтобы дальше не рассиропиться, Степан постарался поскорей распроститься с парнем. Он пообещал написать тотчас, как устроится, обзаведется адресом. А потом и приехать: Кошелково от Москвы всего-то в паре часов езды. Он приедет, и они пойдут в зоопарк. Или в планетарий.
  
В Кошелково Нетребин ехал по приглашению Женского. После того как разогнали владиславльскую шарагу, того бросили на тамошний химкомбинат. Со временем он дослужился на комбинате до главного технолога, вот и вызвал теперь бывшего зэка.
Степану дали койко-место в общежитии: всего трое соседей по комнате; удобства и кухня – в конце коридора. А первой его должностью стала лаборант, пятьсот шестьдесят рублей оклад согласно штатному расписанию, зато прогрессивка и перспектива роста. Женский обещал в течение года максимум дать вчерашнему заключенному «итээровское» место. Но Нетребин и без того был счастлив: и от того, что за работу платили, и от того, что он может сам покупать продукты и готовить себе обед, и есть что захочет, и ему разрешено теперь ходить куда хочет и он может даже куда захочет поехать.
Жизнь Степана на новом месте стала постепенно налаживаться – причем по всем своим направлениям.
Из сомнительного вчерашнего зэка он постепенно превращался в безвинно пострадавшего. Хрущев тогда выступил с докладом на XX съезде партии. Про его антисталинскую речь ни словом не обмолвились газеты. Однако ее зачитывали на закрытых партактивах избранным членам КПСС – этого оказалось достаточным, чтобы о ней узнали все. И о том, каков мерзавец вчерашний кумир, сколько людей погубил. В пятьдесят седьмом Нетребина реабилитировали за отсутствием состава преступления. И посмертно реабилитировали Тему. Тогда же Степану власти втюхали новую полуправду – а если называть вещи своими именами, очередное вранье: его младший братишка скончался, дескать, в местах лишения свободы от сердечной недостаточности зимой сорок второго.
Тогда же сорокатрехлетний Степан получил должность химика-технолога на Кошелковском химкомбинате с окладом восемьсот восемьдесят рублей. И еще одно событие произошло в пятьдесят седьмом: он женился. Лагерь, как мы уже упоминали, на всю жизнь оставил отметку на его теле – Нетребин теперь, сколько бы ни ел, не поправлялся и при нормальном росте весом не достигал даже шестидесяти кило. Неволя свой рубец оставила и на его сердце. Во второй раз он собирался жениться – и женился! – на той женщине, которую ему не жалко было, случись что, потерять.
Простая добрая баба с претенциозным именем Виталина работала поварихой в столовой и имела в Кошелково свой собственный дом. Ходила мужской походкой – притом была милой и ласковой, особенно с возлюбленным Степаном.
Виталина осталось юной вдовой в двадцать два года – война выбивала мужское народонаселение того поколения еще с большею силою, чем лагеря. Детей завести она не успела. Урывала после войны по кусочку женского счастья то с командированным женатым офицером, то с колченогим военруком, который еще и с инспекторшей районо сожительствовал. А тут свалился на нее Нетребин – холостой, итээровец, хоть в годах и ранее судимый, зато порядочный. Понятно, что держалась за него Виталина хватко, обеими своими цепкими, но ласковыми ручками. Она бы и детишек Степе нарожала гроздь, на радость и чтобы мужика покрепче к себе привязать – да не давал им бог детишек.
Поэтому и не могла она ничего противопоставить, когда Нетребин говорил ей, едва ли не каждую субботу, придя с комбината: «Завтра я еду в Москву, к сыну». У Виталины сердце леденело, да и по хозяйству мужик по воскресеньям нужен – а что против скажешь? Ведь всякий раз у Степана находился свой особенный резон: то он обещал Юрочку в Политехнический музей сводить, то на открывшуюся ВСХВ [43], то требовалось с ним срочно химией (или физикой) позаниматься, подтянуть.
В собственных воспоминаниях о юности, да и по отзывам коллег, подростки в мыслях Нетребина представали ершистыми, обидчивыми, несговорчивыми, непослушными. Однако Юра в отличие от фантазий и представлений все время был ровен, спокоен, выдержан, рассудителен. Отличался не по-детски зрелым умом. Потому Нетребин общением с сыном наслаждался. Степану с ним было интересно, как ни с кем из сослуживцев и коллег. Ни жена, ни товарищи по работе не понимали его, как собственный, пусть и живущий в стороне, сын. С ним Нетребин готов был обсуждать самые серьезные житейские и даже политические или научные вопросы. Он мог попросить у мальчика совета и спрашивал и, что самое удивительное, советам в дальнейшем следовал. И задним числом убеждался, что рекомендации младшего по возрасту оказывались очень к месту и точны.
Впрочем, юный тоже часто у немолодого консультировался – в основном по вопросам мироустройства. И о девочках, девушках, женщинах. И о взаимоотношениях с друзьями. И о том, кем стать и как строить свою будущую жизнь и карьеру.
Практически на равных оказывались Нетребины старший и молодой в финансовых вопросах. Судя по всему, в новой семье Юрия ни малейшей нужды в деньгах не знали. Порой на культпоход юноше выделялось денег едва ли не больше, чем ассигновал на них отец.
Ни Елена, ни «дядя Викентий» общению мальчика с отцом не препятствовали. Неизвестно, что творилось в их душах, когда они отправляли Юрочку на еженедельные свидания с родным папашей. Может, так же, как Виталина, ревновали. А может, вздыхали с облегчением, оставаясь тет-а-тет в четырехкомнатной квартире, в которой имелись все удобства и даже телевизор. Так или иначе, практически каждое воскресенье начиналось у Юры Нетребина одинаково: ранней электричкой из Кошелково в столицу прибывал отец и звонил, из привокзального автомата в их квартиру, где наличествовал (большая редкость в те времена) домашний телефон. Исключением для каждонедельных поездок становились лишь обязательные для всех воскресники и совсем уж горячечные дни в конце года, когда комбинату требовалось выдать на-гора план.
Без особого напряжения для всех членов своей семьи, включая Степана, Юрий в пятьдесят восьмом поступил в институт. Средняя школа в те времена была совсем несредней. После курса десятилетки безо всяких репетиторов поступали хоть на физфак, хоть на филологический. Тогда в большой моде были физики: взлетали первые спутники, ракеты и разгадывались тайны атомного ядра – однако Нетребин-младший выбрал химию, подобно матери и родному отцу. В присущем ему легком стиле сдал экзамены на химфак МГУ. Помимо дополнительной зарубки гордости на общении Степана с Юрием это не сказалось. Они по-прежнему встречались едва ли не каждое воскресенье. Разве что стали вычитаться летние каникулы, когда юный Нетребин выезжал то на целину, то на подработку.
Своей работой, равно как и женой, Нетребин-старший запретил себе совсем уж увлекаться – опять-таки, чтобы снова не разочаровываться. В его жизни дважды случалось, когда он падал в работу с головой: в Ленинграде перед арестом и во владиславльской шарашке. И оба раза его самым грубым образом из любимого дела вырывали. Теперь он не давал себе влюбиться в ту работу, что делал на химкомбинате.
  
Правда, когда он только приехал в Кошелково, попытался подбить Женского продолжить эксперименты с несостоявшимся «исталом» – однако тот коротко сказал: «Забудь». Потом, когда они сошлись короче, старший приятель рассказал Степану: тогда, в сорок девятом, начальник шарашки Орлов поведал ему, что запрет на дальнейшие эксперименты со стимуляторами шел с самого верха – так же, как в самой высокой инстанции запрещали в те годы генетику, кибернетику, социологию, педологию.