Месть со вкусом мяты

— Йена, только не говори “нет”… Я просто не переживу!
— Нет…
Он дёрнулся и рухнул на колени перед ней, обхватив за талию и уткнувшись в живот лицом:
— Не отпущу!
— Да нет же, — забормотала она, — я хотела сказать, что не хотела говорить “нет”. Я… тоже люблю вас — тебя и близняшек, этих несносных, любознательных, смешных и таких милых… — руки сами зарылись в его шевелюре и перешли на шею, потом нырнули под ворот рубашки. Петрус рыкнул и, вскочив на ноги, накинулся на неё, как жаждущий из пустыни до источника. Предыдущий поцелуй был не в счёт. Припал к губам и долгих пятнадцать минут они целовались самозабвенно и замок замер, притих… Потом они сидели в обнимку и, хихикая, кормили друг друга, кто что со стола стащит. И снова целовались и Енка взъерошивала его волосы, слегка царапая голову своими коготками и вдруг сами собой вспомнились стихи:
 
 
 
Мело, мело по всей земле
 
Во все пределы.
 
Свеча горела на столе,
 
Свеча горела.
 
 
 
Как летом роем мошкара
 
Летит на пламя,
 
Слетались хлопья со двора
 
К оконной раме…
 
 
Петрус закрыл глаза и сжал девушку так сильно, что она пискнула. Он встал и, подхватив её на руки, понёс из кабинета через другую дверь, не выходя в коридор, к себе. И там тоже горели свечи по разным углам, отбрасывая причудливые тени на стенах, потолке и их лицах. А потом… сам замок, не иначе, этот несносный Хойвеллл, читал им шёпотом Пастернака…
 
 
 
…На озаренный потолок
 
Ложились тени,
 
Скрещенья рук, скрещенья ног,
 
Судьбы скрещенья.
 
 
 
И падали два башмачка
 
Со стуком на пол.
 
И воск слезами с ночника
 
На платье капал…
 
На свечку дуло из угла,
 
И жар соблазна
 
 
 
Вздымал, как ангел, два крыла
 
Крестообразно….
 
 
    
Глава 20
Утром, после бурно проведённой ночи, Ена боялась поднять на него глаза и пряталась в одеяле, а Петрус пытался её откопать. Они возились, снова смеялись и, раскопав свою леди, он притянул её к себе и просто лежал, закрыв глаза и вдыхая запах волос.
— Ты знаешь, чем пахнешь?
— Шампунем?
— Нееет, — смеётся он, — не шампунем. Тут смесь яблок, апельсина, корицы.
— Мы пирог делали с яблоками и корицей. Тебе досталось?
— Пирооог??? Нееет, не досталось! Придётся вам повторить. Специально для меня.
Хотела сказать, что без вопросов, сделают, но тут с треском распахнулась дверь и на пороге возникли близнецы. Енка услышала их топот чуть раньше и успела юркнуть под одеяло. Щёки снова запылали.
- ”Ой, как стыыыдно!”
— Папа! Нигде нет леди Йены!
— Мы всё обыскали! Нигде нет!
— И никто её не видел!
И они со всего размаха… прыгнули на кровать к отцу. Завизжали все трое — Ена, потому что девчонка как раз прыгнула на живот, а они оба — потому что завизжала она.
— Вот она!
— А ты уже плакала, что Хойвелл отпустил её, плакса!
— А вы уже поженились?
— А когда свадьба? Я хочу вести к алтарю, вместо твоего отца.
— А я, чур, фату понесу!
— Ты теперь будешь нашей мамой, да?
— Ура, у нас тоже мама будет! Папа, а колечко? Колечко подарил?
— О, смотри, какое красивое! Красное, отлично, то, что надо!
Дети накинулись на неё, прихватив и папу, и устроили кучу малу на кровати. Визг стоял на весь замок. Енка перестала прятаться, потому что бесполезно было, и принимала и поцелуи, и обнимашки, целуя детей и обнимая в ответ. По щекам, не переставая, текли слёзы.
…Сэр Бэрримор на цыпочках уходил к себе на пост. Он, проходя, конечно же, совершенно случайно, как, впрочем, все в этом замке, услышал достаточно, и теперь шёл на свой пост, смахивая скупую слезу. Он “потрепал” замок по стенке и прошептал:
— Спасибо!
Прошёл месяц с их помолвки, но замок всё ещё не открывал двери и Енка продолжала гулять по оранжерее или у открытых окон. Сегодня дети что-то расшалились, девушка, продолжая за ними присматривать, рассердилась на непослушание двух кривляющихся “обезьянок” и прикрикнула:
— Всё, не прекратите своё баловство, уйду от вас. И живите тут сами, как хотите.
Близнецы как раз уселись на широкий со стороны комнаты подоконник, суживающийся дальше, превращая окно в узкую бойницу, и болтали ногами, толкаясь, споря и щипаясь. Услышав угрозу, засмеялись, знали, что Хойвелл держит её крепко, а девушка, не глядя, махнула в их сторону рукой и… детей, как ветром сдуло дальше по подоконнику к окну. Хорошо, что оно было узким и они банально застряли в нём. Да и Хойвелл их придержал. Они уставились на неё:
— Ты видел, Мэй?
— Видел, не слепой. Вот! Говорил же, есть в ней магия, а ты не верила. Пошли, папе скажем.
Они быстро удрали, а Енка и внимания не обратила на это, с досадой думая, что Петрус уже третий раз предлагает пожениться, но она не хотела без матери это делать. И теперь раздумывала, как же её сюда привезти. До Калининграда это была не проблема, а вот дальше… Пустит ли маму замок в переход этот?
Увидев, что дети сбежали, она пошла их разыскивать и нашла в холле, где они повисли на отце, что-то ему взахлёб нашёптывая. Он увидел свою леди поверх их голов и посмотрел так, что ей жарко стало. Всё же, взгляд у него — просто рентген какой-то.
— Йена, любовь моя, ты себя хорошо чувствуешь? Что-то бледненькая…
— Да уж, я два месяца, практически, сижу взаперти, — вздохнула она, — какая я должна быть? — и она снова махнула рукой. Ветер от её взмаха взъерошил им всем волосы.
— Ого! — дети с отцом переглянулись. И опять она ничего не поняла, просто не обратила внимания.
— Ты уезжаешь? Далеко? Надолго? — подошла и потянулась за поцелуем, целуя сама.
— В общем, на пару дней. Мне надо в столицу. Меня король вызывает.
— Зачем? — она в тревоге заглядывает ему в глаза.
— Думаю, по поводу моего прошения о помиловании брата. Я подавал уже давно, наверное, подошла очередь для рассмотрения.
— Удачи, мой дорогой! Мэй, ты за старшего, понял? Два дня ты — главный в доме! Пошли, папу проводим, я до дверей, а вы до кареты можете пробежаться.
Они пошли к выходу и там снова отец их расцеловал и вышел. Дети побежали следом, а Енка прислонилась к открытому косяку, махая рукой, и вдруг поняла, что двери никуда не уезжают и не закрываются. Она сделала шажок наружу и поняла, что спокойно может выйти. И зайти, наверное, тоже. Замок больше не держит её. Почему-то не стала говорить об этом прямо сейчас.