Пять дней (СИ)

— Моя подруга с пятого этажа, Анна Паллна, улетела на отдых и мне поручила заботу о своём дендрарии. Не поможешь мне, Настя? Одна я там больше часа провожусь, а вдвоём мы и за пятнадцать минут справимся.
С этими словами она встала и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты, напевая себе что-то под нос. Настя же, охреневшая от небывалого внимания к себе со стороны обычно неприступной свекрови, с завидным энтузиазмом ринулась за ней в коридор.
Дождавшись звука захлопнувшейся двери, парни одновременно вскочили, задевая и роняя посуду на столе, и набросились друг на друга, как два оголодавших хищника, толком так и не разобравшись, кто охотник, кто жертва. Судорожное дыхание на двоих обрывалось под грубыми поцелуями-укусами, под которые они подставлялись поочерёдно скулами, губами, пальцами, блуждающими по лицу, проникающими в рот прямо под горячие влажные языки, под зубы.
— Стой, не здесь… они могут вернуться, давай в ванную, быстрее, — озвучил Егор единственную здравую мысль в голове и, вгрызаясь в опухшие губы, не разрывая поцелуя, потащил Никиту за собой, сметая всё, на что приходилось вслепую натыкаться. Их фееричный путь через длинный, заставленный всякой мешающей хренью коридор, можно было смело назвать: «смерть пидарасам», так как шанс добраться живыми до пункта назначения был минимальным. Они сшибли все углы и выступы, оттоптали ноги, разбили локти, по очереди приложив друг друга об стену головой. Наконец, оказавшись в ванной, на ощупь защёлкнув дверь, выдохнули и замерли на секунду, освободив пылающие, искусанные в кровь губы. Никита наклонился, прижался лбом и прошептал два слова, которые сработали спусковым механизмом для обоих:
— Можно тебя…
Первым упал на колени сам Никита, именно упал, быстро стянув штаны с Егора вместе с бельём и игнорируя его каменный член, стал покрывать кусающими, оставляющими алые следы поцелуями его бёдра, живот, пах. Руками крепко сжал ягодицы, а щекой как бы невзначай потёрся по твёрдой плоти, вызвав томительно-сладкое предвкушение. Егор бесстыже ёрзал, скользя уже раскрытой, сочившейся головкой по лицу смотрящего на него снизу вверх парня. Не отрывая своего влажного шалого взгляда, Никита стал ласково вбирать в себя возбуждённую до предела плоть, а пальцы Егора, вначале замершие на его голове, стали активно направлять его навстречу каждому новому толчку. Пребывая в эйфории Егор непроизвольно дёрнулся, когда почувствовал давление на свой анус, а следом и проникновение в него чужого пальца. Никита продолжал отсасывать жадно, быстро, максимально расслабив горло, глубоко насаживаясь, не сбиваясь с темпа и при этом не забывая массировать пальцем внутри удачно обнаруженную набухшую железу. Вскоре Егора выгнуло дугой, в зажмуренных до слёз глазах, прямо под веками, пекло раскалённым песком, он сходил с ума, ошалевая от мощных, блуждающих по всему телу, волн удовольствия. Содрогаясь, не сдерживая стонов, он долго изливался в горячий рот, чувствуя, как его сперму высасывают с пошлыми звуками упругие ненасытные губы.
Отдышаться. Поднять своё чудо с колен, бережно обнять, прижать к себе крепко, вдохнуть его запах, приятный, будоражащий, проникающий через поры и растекающийся по венам невероятным теплом.
Егор целует его, впитывая вкус собственной спермы, и медленно опускается вниз, освобождая красивый, ровный член Никиты, давно жаждущий разрядки. Егор щекочет самым кончиком языка головку, размазывая сочащуюся смазку, дразня, играя, лаская, спускается к основанию, облизывая ствол. Он слышит, как тяжело и часто дышит его мальчик, сладко постанывая, и максимально расслабив горло, Егор насаживается до середины, затем отпускает, лижет ещё и ещё головку, проникая языком в дырочку, и снова скользит вниз. Всё повторяет несколько раз, пока на смену тихих сдерживаемых стонов не приходит скулёж, и тогда заглатывает член до основания, упираясь носом в паховые светлые волоски. Егор делал минет очень давно, ещё во времена своей бурной юности, своему первому и единственному парню. Но тогда это было скорее бонусом к хорошему сексу, желанием овладеть неплохой техникой. Сейчас же Егор именно хотел это делать и получал при этом ни с чем несравнимое удовольствие. А если вот так сжать мошонку, наглаживая бугорок за ней при этом задевая края ануса, то скулёж Никиты уже перерастает в настоящий вой. И Егор снова загоняет член глубоко в горло, сходя с ума от удушливой волны восторга на грани асфиксии.
 
Оргазм накрывает Никиту стремительно, он кричит, вцепляясь в волосы Егора, который инстинктивно задержав дыхание, ловит языком сперму, тут же её сглатывая. Встаёт, подхватывая обмякшее тело в свои объятия, и вылизывает шею, смешивая солёный пот с мускусным вкусом спермы.
— Ники-и-ита, Ки-и-ит, Китёнок мой, вкусный мой, желанный мой, хороший мальчик. Мой! Никому тебя… слышишь? Никому! Ты чего? Ты плачешь? Не надо, всё хорошо будет, маленький, — и каждую слезинку языком тоже, и нежно-нежно по прикрытым векам, по спинке носа, по носогубной складочке, — давай, приходи в себя, малыш, они скоро вернутся. Посмотри на меня, Никита, вот так!
— Я люблю тебя!
— Что?
— Я люблю тебя, Егор!
========== День третий. Заозерье ==========
Егора разбудил шум дождя за окном. Осторожно, чтобы не потревожить крепко спящую Настю, он взял телефон и вышел на кухню, аккуратно прикрыв за собой дверь. Три часа ночи, а сон как рукой сняло. Егор открыл окно настежь, вдохнул полной грудью успокаивающий своей прохладой воздух. Всё вокруг сыро, серо, гулко, тихо. Да, несмотря на шум дождя — тихо-тихо.
Он открыл новый контакт, улыбнулся, просмотрев сообщение: «Не могу уснуть» и по-детски наивное фото с нарисованным сердечком на запотевшем окне бывшей Егоровой спальни. Осознание того, что Никита сейчас тоже не спит, а думает о нём, всматриваясь в покорно притихший под монотонным дождём ночной город, заставило сладко заныть под ложечкой.
Недолго думая, Егор нажал вызов, и сердце бухнуло, стоило только услышать:
— А я знал, что позвонишь, просто знал и всё. Хочу к тебе. Тебя хочу…
— До утра потерпи.
— А что утром?
— Приеду, обниму и зацелую. Украду, спрячу и никому никогда не отдам.
— Обещаешь?
— Обещаю. Уже решил, что Ленке будешь говорить?
— Правду. А ты? Ты сможешь сказать своим?
— Будет сложно, но я справлюсь, ты же со мной?
— Я с тобой, Егор. Я ТВОЙ. Только вот… Глеб? Он поймёт, или… Чёрт, из-за меня всё, как же паршиво-то.
— Нет, Китёнок, он не поймёт, да и никто не поймёт, поэтому и говорю, что сложно всё. В любом случае, он всегда будет моим сыном, и я никогда его не брошу, даже если придётся съехать от них. Просто, ему шестнадцать, а это возраст такой. Здесь важно, чтобы он не возненавидел меня, понимаешь? Эй, ты чего там дышишь так? Ки-и-т? Не грузись раньше времени, всё хорошо будет.
— А тебя не пугает то, что мы знакомы всего два дня…
— Пугает, а ещё до усрачки пугает твоя молодость: тринадцать лет разницы — это не шутки, пугает предстоящий разговор с семьёй, реакция собственного ребёнка, осуждение матери. Но страшнее всего осознавать, что мы могли бы не встретиться. То, что почувствовал с тобой за эти два дня, я за все свои тридцать пять не испытал ни с кем и ни разу! Человек рождается и умирает за один день. За один день всё может измениться, всё! И проебать я тебя не хочу! Не надейся! Никогда не думал, что скажу эти слова парню на третий день знакомства, ночью, по телефону, но! Я скажу, а ты слушай — Я. Тебя. Люблю. И прости, что вчера затупил, меня ТВОЁ признание вынесло, я же как умалишённый теперь.
А через несколько часов, утром, разбудив Никиту почти целомудренным поцелуем, Егор повторил эти три слова, и ещё раз повторил, и ещё.
— А если мама твоя войдёт? — шептал парень, а сам только крепче вжимался горячим телом, притягивая за плечи, делясь теплом.
— Не войдёт, она в магаз побежала, меня не будет до вечера, к Глебу в лагерь еду. Вернусь, сниму гостиницу и любить тебя буду всю ночь, понял?