Ключ от пианино
Где-то снаружи дрожал и колотился от кузнечиков яркий полдень.
– …неужели правда доневсеменяразловацелуледоалвалась, – прошептал Верман, и шепот был совершенно бархатный.
– Окно открыто, – сказала я и зачем-то добавила: – Сейчас соседка придет.
* * *Соседка не пришла, но, когда мы отправились за водой и закрыли калитку на маленький засов, пришла пестрая толстая кошка и, усевшись на красную балясину нашего забора, посмотрела на Вермана недобрым взглядом часового.
– Слушай, а чего здесь так кошек много? – спросил Верман, и было несколько странно, что этими же губами он может произносить самые обыкновенные слова, ловко держать сигарету и снова пускать дым колечками.
– Много мышей, а не кошек, – ответила я, и на вопросительный взгляд его чуть раскосых, диковатых и при этом младенчески – голубых глаз, добавила: – Ну, кошек заводят, чтобы они мышей ловили. Вот такие пестрые, трехцветные хорошо ловят.
– Понятно, – вздохнул Верман, – чистый расчет и никакой романтики.
Быстрое августовское солнце погасло, набежали откуда-то облака, и синяя стрекоза, тоненькая и хвост крючком, вроде английской булавки, мелькнула над черной колодезной водой. Верман долго вытягивал оттуда ведро, которое качалось и капризничало на железном тросе как живое.
Он опустил его на влажный темный брус и спросил:
– А знаешь, сколько лет было Джульетте, когда пришла пора любви?
Я не знала.
– Четырнадцать! – торжественно заявил Верман.
– Не может быть! – поразилась я.
– А еще любишь мировую классику, – фыркнул он. – Ты открой Шекспира-то.
– Я открою, – обожженная стыдом, глухо сказала я. – Но только не надо мне говорить, что Ромео был женат.
– А кто его знает, – вдруг грустно сказал Верман. – Может, и был.
Он вздохнул, поставил ведро на землю, подошел и уткнулся горячим лбом мне в ключицу, совершенно не заботясь о том, как современные деревенские жители могут истолковать это архаическое объятие у колодца.
– Слушай, – озарила меня внезапно мысль. – У тебя жена красивая?
– Да, – не задумавшись, ответил он и поцеловал меня в шею.
– Ну вот, ты отвлекись, вспомни жену… Вы как познакомились?
– В электричке, – сказал он, чуть помедлив.
– Здорово! Как ее зовут?
– Аня, – произнес Верман, почему-то с таким искренним удивлением, словно это имя само собой разумелось, зачем же спрашивать, неужели непонятно.
– О, как удобно, – не удержалась я. – Не перепутаешь. Вы по имени любовниц выбираете?
– Дура, – вздохнул он, снял руку с моего плеча и полез в карман за сигаретами.
* * *В общем, в итоге этой поездки на дачу Верман записал только маленькое интервью с местной дояркой из дома напротив да посидел в каюте у капитана пароходика «Чайка», что вез нас обратно в город, а потом сухо попрощался со мной около гостиницы, и я думала, что теперь, наверное, он пропадет навсегда.
Но он не пропал. Через неделю после своего отъезда в Москву он позвонил и сказал, чтобы я приезжала в сентябре на запись в студию и что он еще тут случайно встретился с директором одной экспериментальной школы, где открывают литературный класс. Чудаки, сказал Верман, так что, не теряя времени, готовь документы и дуй туда, когда приедешь. Они с тобой побеседуют, а уж там, само собой, примут на следующий год, только тройки свои по физике не показывай.
Мама стала горячо объяснять отцу, что эта поездка может изменить всю мою жизнь и что всегда нужно прежде всего думать о ребенке. Отец хмыкнул и снова углубился в газету, а мама пошла звонить своей старенькой московской тетке (которая на самом деле была ей теткой троюродной, седьмая вода на киселе), чтобы узнать, можно ли остановиться у нее в сентябре дня на два. Тетка была туговата на ухо, и мама все повторяла свой вопрос, артикулируя четко, как на кассете по русскому для иностранцев, а я чесала Швондера за ухом и думала, почему же все-таки загорелая мужская шея с хвостиком вьющихся русых волос на затылке…
* * *Я подготовила документы. Директрисе косогорской школы я сказала, что собираюсь на прослушивание в город Мусоргск, в музыкальное училище.
Интрига заключалась в следующем: я знала, что, услышав о Москве, директриса, возможно, не выдаст мне нужных бумаг, поскольку такая ослица, как я, просто не имела права сунуться куда-то выше педагогического института в том же Мусоргске. Москва вообще вызвала бы у большей части педколлектива справедливый гнев – в столичные учебные заведения они рекомендовали только отборных медалистов и только после десятого класса. А мусоргское музучилище устраивало всех. Избавиться от меня сейчас было прекрасной возможностью больше не слушать мои сумасбродные реплики о последней дуэли Пушкина, о настоящей цели комсомола и особенно о нашем общественно-полезном труде, во время которого мы делали на станках таинственные дырки в серых, воняющих солидолом деталях или мыли школьные полы полтора часа в неделю. Директриса знала, что я хожу в музыкальную школу, сочиняю романсики и пописываю стишки. Хорошая мысль, сказала она, очень хорошая мысль съездить и подготовиться к будущей учебе, молодец, Лутарина.
Так что табель с оценками за прошлые годы мне выдали мгновенно и характеристику состряпали вполне приличную – скатертью дорога.
Но самым главным для меня были, конечно, не административные узлы и петли. Со страху перед литературным классом я стала проводить вечера за письменным столом и в библиотеке. Я перечитала все учебники по истории, какие смогла достать, – Верман сказал, что в этой странной столичной школе они просто помешаны на истории. Перечитывать оказалось скучно, но, в общем, не смертельно. А потом я пошла в библиотеку и спросила, могу ли я взять что-нибудь из мировой классики, и побольше, начиная с Шекспира.
Библиотекарь так посмотрела на меня поверх очков, сползающих с ее совиного носика, словно я просила разрешения поджечь Александрийскую библиотеку, но потом смягчилась и, поскребя по сусекам, выдала мне первую партию драгоценностей. Среди всего прочего я с изумлением обнаружила, что он, оказывается, говорил серьезно – да, существовали и Джульетта, и Беатриче, и даже няня Татьяны Лариной.
Но поделиться этим открытием мне пока было совершенно не с кем.
8
Совсем другой город, влажный и прозрачно-рыжий, встретил нас сентябрьским утром на выходе из метро ВДНХ. «Новое радио» находилось в Останкинском телерадиоцентре, и, хотя Верман подробно объяснил нам, как туда надо ехать, мама нервничала, теребя свой красный блокнотик, в котором она слово в слово записала эту инструкцию.
Мама никогда не была в Останкино, не говоря уже обо мне, поэтому мы выехали с «Петровско-Разумовской», где жила тетка, слишком рано – и за час до назначенной встречи уже слонялись около нужной станции метро. Мама завернула в сосисочную, чтобы позавтракать, я была, в общем, тоже не против, но сосиска с вермишелью и «напиток кофейный» (все в сиреневых тонах) вызвали у меня такой приступ тоски, что мама протянула:
– Ну… Как же ты петь-то будешь, на пустой желудок?.. Посмотри на себя, дистрофик, один нос! А у певицы должны быть щеки. Голос, конечно, тоже… Но во-первых – щеки.
Троллейбус затянул свою волынку и, шевеля усами, повез нас по длинной, желтой улице к закутанной туманом, совсем тоненькой издалека Останкинской телебашне. Башня, однако, невероятно раздалась через несколько минут, когда мы попытались было выйти к ее подножию, но сердобольные прохожие объяснили нам, что телерадиоцентр не здесь, садитесь снова и езжайте дальше, сказали они, езжайте себе, не дергайтесь, там все объявят.
Так мы и сделали. В бюро пропусков я произнесла имя Вермана, львинообразная тетя равнодушно записала его в большой книге, похожей на бухгалтерскую, и выдала мне почти папиросной легкости бумажку. Печать на ней была большая, фиолетовая. Сам Верман появился через минуту.