Корсар (СИ)

— А чего тогда? — удивляется, поглаживая большим пальцем мой подбородок. — Я не планировал тебя обижать или заставлять делать то, что ты не хочешь. Никогда никого не принуждал, а тебя так тем более.
— Я боюсь того, что смеяться с меня будешь…
Роджер внимательно смотрит на меня, о чём-то размышляя, а на лице — полное непонимание. Вот как выразить словами всё, что чувствую? Это же практически невозможно, как ни пытайся. Чувства вообще очень сложно обрекать в слова, во всяком случае, для меня.
— Ты девственница, да? — спрашивает, снова проводя пальцами по линии подбородка, очерчивая контур губ, скулы, а я жмурюсь от удовольствия, расслабляясь под его прикосновениями. — Это ведь неважно, на самом деле. Не захочешь, вообще ничего не будет, просто поговорим. Я же не насильник. Но тебе нельзя здесь оставаться, понимаешь?
Вот что на это сказать? Снова заботится, а мне плакать хочется от невыносимой нежности, сжимающей сердце.
— Я не девственница... в техническом смысле, — пытаюсь объяснить, хотя умом понимаю, что всё это лишнее, наносное. Внутри ширится и растёт чувство, что хотела бы, чтобы именно этот мужчина был тем, первым. А это ли не самое важное? — Ладно, поехали!
Беру его за руку и иду к двери, решительная, но до одури страшащаяся передумать. Зачем все эти разговоры, когда так хорошо на душе, и впервые за очень долгое время не хочу ни о чём думать и беспокоиться? Просто с ним быть хочу, даже если будем просто разговаривать.
  
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍16. Роджер
 
От дома Евы до моего — почти тридцать минут езды. Так долго, когда в голове туман, а руки, сжимающие руль, предательски дрожат. Ева прижимается ко мне всем телом, доверчиво положив голову на спину и обхватив руками за талию, доводя меня этим почти до исступления. Давно уже не ощущал такого всепоглощающего желания обладать кем-то, когда всё мужское естество “вопит” о невозможности терпеть. Но я должен, потому что обещал себе: с Евой не будет как раньше. Главное, не облажаться.
Я не привык в отношениях ходить как по минному полю, когда любое неосторожное движение может стать фатальной ошибкой, но с Евой — такой простой и сложной одновременно — нельзя по-другому, потому что грехи моего прошлого не должны стать между нами. Боюсь всё испортить даже простым рассказом о себе, напугать боюсь. Как она отнесётся к тому, что мне приходилось в этой жизни делать другим людям больно? Как отреагирует на рассказ, каким именно способом я потерял свой глаз? А мои шрамы? Они ведь не от катаний на горке с друзьями, не после дворовых драк на моём теле проявились? Каждый из них — билет в прошлое, когда сделан был выбор, о котором давно пожалел, но никакими сожалениями ничего уже не исправить.
Умом понимаю, что сначала должен ей всё рассказать. О матери и Уроде, о Викинге и Карле, о зоне и времени после неё, о “приключении” в лесу и потерянном глазе, об отце и моей жажде мести, неутолимой, потому что сдох тот, кому отомстить желаю больше всего на свете. Я должен быть честен, но страх потерять всё из-за своей откровенности сильнее.
Время в раздумьях течёт незаметно, и вот уже виднеется дверь подъезда, в котором живу. Я так и не разобрался, что делать с правдой, которая рано или поздно всё равно всплывёт. Испугает ли? Отвратит от меня? Не знаю, а проверять пока не хочется.
Малодушный идиот, вот я кто.
— Уже приехали? — спрашивает Ева, когда глушу мотор. Отнимать голову от моего плеча не торопится, и руки так и держит, сцепленными в замок на моём животе, словно в этом ещё есть необходимость.
— Да. — Поворачиваю назад голову и встречаюсь с взглядом ярких глаз, в глубине которого растерянность и робость.
— Хороший район, фонари горят, — тихо смеётся и трётся щекой о моё плечо. — Я ещё тогда внимание обратила.
— Так себе мерило комфорта, конечно, но да, фонари в полном порядке. Пошли?
Кивает, выпрямляется и спрыгивает с мотоцикла. Лёгкая и быстрая, как вспышка огня. Подкидывая на ходу в воздух связку ключей, направляюсь к подъезду, взяв Еву за хрупкую ладонь. Так странно ходить с кем-то вот так, держась за руки...
В подъезде тишина, все соседи давно спят в своих квартирах, не подозревая, что у кого-то, совсем рядом, меняется кардинально жизнь.
Лифт подъезжает, тихо шурша, открываются двери, и мы входим внутрь. Ева опирается спиной на стенку, а я секунду смотрю на неё, пока нажимаю на кнопку нужного этажа. Такая красивая, хоть её внешность очень далека от принятых кем-то канонов, такая доверчивая. Кажется, коснёшься неосторожно и сломаешь.
Мать их, пошло оно всё к чёрту! Не могу больше, хоть стреляйте.
Жму на красную кнопку, и лифт замирает, слегка дёрнувшись напоследок. Свет пару раз мигает, но не тухнет, лишь чуть приглушённее становится. Делаю шаг, разделяющий нас, и касаюсь сладких губ лёгким поцелуем. Не хочу торопиться, хотя измученный организм буквально молит о пощаде. Кровь шумит в ушах, а сердце стучит где-то в мозжечке, пульсирует, клокочет.
Обхватываю рукой её подбородок, вжимаю Еву своим телом в стенку и целую, обвожу языком контур губ, ловлю тихий стон, запирая его внутри себя. Выгибается навстречу, грудью прижимается, руками за плечи хватается. Расстёгиваю ветровку, чтобы доступ к телу открыть, сатанея от желания и намеренно растягивая мучительное удовольствие. Задираю тонкую ткань футболки, обтягивающей стройную фигуру, обнажая нежный живот. Кожа горячая на ощупь, шелковистая, и Ева вздрагивает, когда провожу огрубевшими пальцами под кромкой бюстгальтера, но, не проникая под него. Не знаю, кто был у неё до меня — наплевать на это, — но хочу, чтобы именно меня запомнила на всю жизнь, потому и не тороплюсь, чтобы каждый момент, любое, даже мимолётное, прикосновение всем существом прочувствовала.
Раздвигаю ногой её бёдра, а Ева всхлипывает, когда надавливаю чуть сильнее, чем требуется, но мне мало её. Хочу быть ближе, глубже, сильнее. Крышу сносит от аромата ландышей, исходящего от её волос, кожи, одновременно сладкой и терпкой на вкус.
— Я хочу тебя, — выдыхаю в шею, а она стонет, когда всё-таки обхватываю ладонью левую грудь. Такая упругая, красивая, с затвердевшими сосками. Ткань белья ажурная и тонкая, и эта невесомая преграда делает все ощущения острее. — С ума сводишь, рыжая ведьма.
Тихо смеётся мне в губы, а у меня все планки и барьеры трещат по швам. Прикусываю нижнюю губу, врываюсь языком в приоткрытый, припухший от поцелуев, рот, а Ева зарывается в мои волосы на затылке, проводит ногтями по коже, царапает, и это невыносимо приятно, когда вот так — на контрасте боли и удовольствия. Пусть делает, что хочет, хоть в лохмотья меня искромсает, лишь бы не зажималась.
Спускаюсь губами ниже, прокладывая дорожку из поцелуев на нежной коже, а Ева прижимает мою голову ближе, трётся бёдрами о мою ногу. Это так сладко, так искренне, что хочется остаться в этом моменте навсегда.
Расстёгиваю пуговицу на её брюках, потому что до одури хочу прикоснуться к ней, ощутить жар тела, готового меня принять. Прислушиваюсь к прерывистому дыханию, чтобы понять, если остановиться захочет, испугается. Не хочу неволить, торопить, потому что мне нужно, несмотря на своё дикое желание, чтобы она сама захотела пойти дальше. Я мальчик взрослый, перетопчусь.
Расстёгиваю молнию — медленно, хоть пальцы дрожат дико — и снова целую, чтобы везде её чувствовать. Плавно, всё ниже и ниже, рука спускается к заветному месту, к которому стремлюсь всем своим мужским естеством. Но пока хватит и пальцев, и лёгких касаний. Когда дотрагиваюсь до жаркого лона, Ева всхлипывает и пытается отстраниться.
— Тебе неприятно? Больно? — спрашиваю, выдёргивая пальцы, но Ева снова всхлипывает и накрывает мою руку своей.
— Нет, приятно, — хрипло отвечает, пряча лицо на моём плече. - Просто... Необычно.
Смеюсь, возвращая руку обратно — туда, где ей самое место. Лёгкое касание к горячей плоти, которая пульсирует под пальцами, растекаясь жидким огнём. Чуть надавливаю, провожу пальцем — для начала одним — по кругу, вычерчивая спиралевидные узоры, а Ева стонет с каждым движением всё сильнее, и этот звук способен свести с ума. Всё ближе к жаркому входу, но не тороплюсь, пока тело Евы само не попросит. Знаю, чувствую, что хочет меня, когда так дрожит и за плечи цепляется, всхлипывая от каждого моего движения. Её губы лихорадочно ищут мои, и я даю её то, что требует, потому что в этот момент из меня можно верёвки вить и подписывать на любое преступление, лишь бы быть рядом с золотой девочкой не мешали.