Вкус жизни

нее центр Вселенной – она сама!
– Поведение твоего мужа называется строить свою свободу за счет несвободы другого. Не надо знать Федора, чтобы сделать вывод: все в семье должно быть подчинено только его интересам. С большой долей уверенности я могу утверждать, что он видел в тебе только собственную вещь, а не личность, – сказала Инна.
– В этой связи мне сын одной моей знакомой вспомнился. Влюбился в одноклассницу. Она увезла его в Москву. Бизнесом занимается. Он тоже где-то работает, но в основном у нее на хозяйстве. Она не идет за него замуж, но и не прогоняет, до тех пор, пока он ей нужен. Он согласен нянчить их детей, но она отказывается их заводить. Карьеру делает. А что дальше? Она личность? А он? – Это Галя рассказала.
Эмма не слушает, ее собственные обиды захлестывают:
– Помню, беременной, попрошу его купить мне чего-нибудь вкусненькое, чего душа просит, чтобы меньше тошнило, так он делал это с таким раздражением и злостью, что пропадало всякое желание брать угощение. Настроение портилось, аппетит исчезал. Нет чтобы пожалеть, приласкать… А все почему? Свекровь бесилась, когда меня рвало, мол, зря добро перевожу. Будто я виновата, что у меня токсикоз. Я полагала, что для сына, занимающегося только работой, мнение матери менее существенно, чем для дочери, совмещающей работу и быт. А у Федора все не как у людей.
– Повзрослев, он не стал мужчиной, – фыркнула Инна.
– Помню, лежала на сохранении. Муж пришел в больницу злой, сунул мне кусок колбасы со словами «Из-за тебя на работу опаздываю»… и больше не приходил. Я лежала, слюну глотала, когда другие ели деликатесы. От угощений соседок по палате отказывалась, мол, не хочу. Самой-то нечем было поделиться... Да разве это главное… А ведь сам сына просил. А когда он попадал в больницу, я каждый день к нему ходила, успокаивала, поддерживала… Наверное, когда-то в глубине его души жил весьма пристойный человек… а потом даже его просьбы стали звучать как приказания.
На свадьбе я впервые заметила на его лице злое выражение и очень удивилась. Уже на второй день моего замужества он отказался идти со мной в кино, играть в бадминтон. Добился своего и успокоился. А когда ухаживал, такого не случалось. Я больше не видела его внимательного взгляда, улыбки. Любопытство проступало, ехидство, ирония – и только. Стал жестким, непримиримым, вспыльчивым, скупым на доброту… Не понимал меня. Мое молчание для меня означало отказ, а он принимал его за согласие… Я была одна, повсюду и всегда одна, будто безмужняя… Было доверие, да все вышло. Осталось постоянно накапливающееся взаимное недовольство и претензии. Мои беды не обременяли его, они были ему безразличны. Я не жила, а заделывала трещины, закрывала бреши в наших отношениях, путалась у него под ногами… ради того, чтобы соблюсти приличия, сохранить видимость семьи…
А когда-то он любил шутить. Помню, говорил: «Я на тебе женился, потому что ты единственная из всех девчонок не повисала гирей у меня на руке, умела подстраиваться под мой шаг». Подстроилась на свою голову! Как-то пыталась вспомнить, много ли было в нашей жизни моментов, наполненных непосредственным, искренним весельем, естественной радостью, сердечностью, когда я чувствовала, что живу полной жизнью. Оказалось, что все они связаны только с моими попытками украсить наш быт… Если в жизни все происходит не так, как хочется, когда все усилия напрасны – это трагедия. Только хорошие дети – оправдание моей не очень счастливой жизни…
Как-то еду в автобусе. Смотрю, очень приятный юноша стоит – на вид лет восемнадцать, не больше – и всё на кольцо на своей руке поглядывает. И на лице такая гордость тем, что женат. Не удержалась, пожелала ему пронести такое уважение к браку через всю жизнь, чтобы семья могла гордиться им. Он благодарно улыбнулся…
Эмма замолчала. Ее печальный взгляд заметался по верхушкам пирамидальных тополей, раскачивающихся на фоне сереющего окна. Она словно перебирала в уме неожиданно открывшиеся волнительные воспоминания.
– Зачем так категорично? Твоя жизнь – всего лишь драма, – усмехнулась Инна. – Кто-то сказал, что истинно то, чего нельзя избежать. Вот и ты не избегла своей судьбы, «явила ее миру».
– Если в общенациональном масштабе, то это трагедия, – пошутила Жанна.
Эмме эта шутка не показалась удачной. Какие струны она хотела ею задеть или расслабить?
– Раньше мужчины считали самоотречение женщин естественным, природным, как, собственно, и они сами. Теперь работающая жена хочет делить свои заботы с мужем. И это нормально… А тут какая-то патология: безнаказанность, вседозволенность, беспредел, – поначалу недоумевала я, озадаченно слушая, как я считала, «словесные спектакли» сына с матерью и не предвидя серьезности своего положения. Думаете, у меня была заниженная самооценка? Нет! Подлаживаться я не хотела, спорила до слез, обижалась.
А свекровь этими странными разговорами просто выясняла степень моего влияния на своего сына, чтобы менять по мере необходимости тактику давления на него, одобрять и подталкивать его в нужную ей сторону. Бдительно следила, каждую ситуацию просчитывала. Не скоро я разгадала ее хитрый ребус. Изучила меня и пошла в активное наступление… Помаяла, помучила она меня. Например, она приучала сына к тому, чтобы он ничего мне не рассказывал о своей работе, только с ней делился. А от меня требовала не волновать мужа своими проблемами и, главное, нашими с ней непростыми взаимоотношениями. Мол, береги его, у него здоровье слабое. И я верила. А она беспрепятственно делала свое черное дело.
Потом узнала, что эти беседы не просто отвлеченные слова. Прошло совсем немного времени, и он устремился на поиски неведомого. «Отвел душу?» – откровенно радовалась свекровь, тряся своими вечно неухоженными космами. Нет чтобы потребовать: «соблаговоли прекратить»... А я, глупая, надеялась, что она поймет, полюбит меня. Послать бы ее куда подальше, как сделала твоя подруга. Мол, какого рожна лезешь в нашу жизнь! Не умела…
– Чудо ты мое в перьях! Жди! Полюбит кобыла хомут, – рассмеялась уверенная Инна.
– А жеребец плеть, – невесело дополнила Лиля. – Жди, когда рак на горе свистнет.
– В самую точку, в десятку! – обрадовалась удачной поддержке Инна.
– Почему я не сопротивлялась, не давала отпор их