Цветы над адом
— Стой! Ты куда? — неслось ему вслед, но Оливер уже был в безопасности.
Матиас и Диего встали стеной между ним и его мучителем.
— О! Явились не запылились твои защитнички! — хрюкнул сторож. — Когда ты перестанешь быть таким ссыкуном?
— Не трогайте его! — сказал Матиас.
— А тебе чего, Клавора? Папаша мало порол на этой неделе, хочешь еще?
Сторож вытер мел со щеки.
— И Валент-младший тоже здесь, — не унимался сторож, переключившись на Диего. — Ну а твой старик и подавно плохо кончил.
— Не надо! — прокричал Матиас, но к нему никто не прислушался.
Оливер видел, как товарищ схватил Диего за руку и попытался увести прочь, но тот будто окаменел.
— Пойдем отсюда, — умолял Матиас.
— Я слышал, о чем трепались полицейские там, на парковке, прежде чем увезти твою мамашу, — подмигнул Визель. — Хочешь, расскажу?
Диего стоял, не говоря ни слова, и неотрывно смотрел на сторожа. Оливер подумал, что друг сейчас похож на загипнотизированного.
— Хочешь, расскажу, как его грохнули?
Тут уже все трое обратились в слух.
Абрамо Визель вытянул руки, скрючил пальцы как когти и медленно поднес их к лицу Диего.
— Его отвезли в лес и вырвали глаза! Вот так!
Жуткий рассказ прервал голос учительницы из коридора. Матиас схватил Диего и Оливера и потащил прочь.
До них еще долго долетали жалобные причитания Визеля, сетовавшего на слабое здоровье и на то, как он устал драить сортиры после проделок невоспитанных мальчишек. Даже не оглядываясь, Оливер не сомневался, что одной рукой Визель мнет губку, а другой — подпирает поясницу.
Вместо этого он взглянул на Диего и не узнал друга. Тот стал мертвенно-бледный, как покойник. Точь-в-точь как его отец.
6В полутемном помещении на экране друг за другом мелькали снимки, сделанные на месте преступления.
Крупный план сжатых синюшных губ. Капилляры, разбегавшиеся под кожей, словно ручейки. Бледная грудная клетка. И две черные впадины вместо глаз.
Такие снимки — основа основ каждого дела. Тот пластилин, из которого со временем слепится лицо — лицо убийцы, оно впоследствии обретет и имя. Именно составление профиля — психологического портрета — позволяет выйти на преступника.
Тереза смотрела на экран, утонув в кресле между двумя друзьями — главным следователем Амброзини и заместителем прокурора Гардини, — соблюдавшими на службе строгую субординацию. За ними разместилась оперативная группа.
Все они совсем недавно вернулись в участок с места преступления, продрогнув до костей. Расследование только началось, и рабочий день грозил плавно превратиться в рабочую ночь.
Глаза Терезы, воспаленные от усталости, тем не менее внимательно смотрели на экран.
Еще снимки — на сей раз запечатлевшие девственную природу. Среди растительности тут и там виднелись таблички и надписи, расставленные криминалистами. Такими табличками обозначали всё: следы крови, отпечатки обуви, ветки, обломанные зверем в человечьем обличье.
И, наконец, самая впечатляющая из этих макабрических находок: Тереза почувствовала, как дыхание сидевшего рядом заместителя прокурора участилось. В этот момент она окончательно поняла, что они имеют дело не с «обычным» убийством. Помимо психической составляющей, в этом деле проглядывало нечто еще более опасное, чему она пока затруднялась подобрать название.
Привычные мотивы не могли пролить свет на это преступление. Человеческий разум не в состоянии сотворить такое из ревности, мести либо из-за денег. Появившийся на экране тотем нес в себе глубинный смысл. Он требовал к себе внимания, потому что о многом мог рассказать.
— Вот это, пожалуй, больше всего и пугает, — пробормотал Амброзини.
Тереза разделяла его мнение, но теперь, когда она пригляделась внимательнее, в голове у нее промелькнула смутная догадка. Но ухватить ее суть никак не удавалось: мысль, вертевшаяся на поверхности, то появлялась, то сразу же исчезала, как только Тереза подбиралась к ней вплотную.
— Что-то не так? — поинтересовался заместитель прокурора.
Она помедлила, надеясь, что ощущение обретет форму, но все было напрасно. В конце концов она лишь молча покачала головой. Вводить коллег в заблуждение своими ничем не обоснованными подозрениями не хотелось. И все же, если отвлечься от всех обстоятельств, если не обращать внимания на пятна крови, чучело поневоле наводило на мысли о чем-то ребячливом — в каком-то смысле даже игривом…
Тереза уставилась на сделанные из ягод глаза.
— Нужно понять, где убийца их раздобыл, — сказала она. — Я не видела поблизости никаких ягод. Думаю, это важная деталь.
Заместитель прокурора кивнул.
— И что это значит? — спросил он.
Тереза была не до конца уверена, однако ответила:
— Убийца хотел, чтобы у чучела были глаза. Если чучело — это наш убийца, значит, он за чем-то наблюдает.
Но за чем? За агонией жертвы или за деревней неподалеку?
Во время осмотра места преступления Тереза отметила, что глаза чучела устремлены на деревенскую колокольню, и это ее потрясло.
— Отсутствие рта намекает на немоту, — вставил Гардини.
— Таким образом убийца экранирует эмоции, — пояснила Тереза. — Мы не знаем, что он чувствовал в тот момент — злость или страх, беспокойство или возбуждение.
Заместитель прокурора тяжело вздохнул.
— Убийца не оставил нам ничего, что могло бы указать на его мотивы, — пробормотал он.
— Он и не собирался ничего оставлять, — поправила его Тереза. — Не думаю, что мы имеем дело с обычной забывчивостью.
— Почему ты пришла к такому выводу?
— Да потому, что он выверил все до мелочей. Вероятно, долго вынашивал свои фантазии. Мы должны были обнаружить жертву именно в таком виде. Помните силки из бечевки? Наш убийца — перфекционист.
— Значит, он довел нас до определенной точки, а затем решил спутать нам все карты?
Тереза кивнула.
— Мне кажется, отсутствие носа — тоже своего рода знак, — проговорила она. — Обоняние — более чувственное восприятие, чем зрение. И тесно связано с половым влечением…
— Если ты права, то какой вывод из этого напрашивается?
Тереза потерла глаза. От нее ждали не просто ответа — от нее, как всегда, хотели озарений, способных помочь раскрыть преступление прямо здесь и сейчас. Или, на худой конец, хотя бы выбрать правильное направление расследования.
— Слишком рано говорить о выводах, — ответила она.
Однако Гардини и не думал отступать.