В смысле, Белоснежка?!

– Румпель, сколько тебе лет?
– Смотря как считать.
– Ты знаешь Илиану? Ты обращался к ней на «ты», но она ведь королева? Кто она для тебя? Кто ты для неё?
Герцог-капитан взглянул на меня с бесконечным терпением.
– С какой стороны я стал похож на справочное бюро? – спросил он мягко. – Илиана в Зазеркалье. Пока она там, она не представляет для тебя угрозы. Не выпускай её. А сейчас давай займёмся географией Эрталии и историей её знатнейших родов. Это важно, если ты не хочешь случаем оскорбить какого-нибудь графа или герцога.
Я послушно кивнула. Справочное бюро… Однако. Схватила его за рукав, заглядывая в лицо снизу-вверх:
– Румпель… ты же не из этого мира, да? Ты точно бывал в Первомире!
Герцог Ариндвальский язвительно улыбнулся, аккуратно освободил свою руку, встал, подошёл к полкам шкафа, стоящего у высокого окна рядом с нежно-сиреневой бархатной гардиной. Выбирал он недолго, вернулся к столу и положил передо мной увесистый том, окованный серебряным переплётом с сапфирами.
«Я – послушная девочка», – напомнила самой себе и сложила ручки перед собой, словно школьница. Поиграем.
«Играли» мы всё время до обеда, и я узнала, что королевство располагается в лесах и горах. Действительно, очень похоже на Баварию. На дворе не оттепель, а весна. Впрочем, здесь, в отличие от Питера, это взаимосвязанные вещи. Герцогов всего семь, графов – четырнадцать, маркизов – шесть. И я внезапно осознала, чего именно потребовал от меня Румпель за госпереворот. «Да уж, губа у него не дура» – думала, подписывая официальную бумагу, а затем шлёпая по ней большой королевской печатью. Сам документ написал Румпель. У меня не хватило навыка работы с пером: чернила с него капали, а кончик стержня царапал шершавую бумагу, спотыкался и разбрызгивал вокруг лиловые бисеринки.
Но наконец свет ученья остался позади, и капитан повёл меня в обеденный зал. Ну и конечно там был Бертран. Окружённый пятёркой великосветских красавиц, Кот наслаждался женским вниманием и ни к чему не обязывающим флиртом. Он смеялся, блестя белоснежными зубами… Гад!
Сердце ужалило болью.
«Майя, ты же решила, что тебе наплевать… И благодарность… и…» – завопил разум и сдох. Я покрепче взяла за руку Румпеля, обернулась к нему и улыбнулась до боли в щеках.
– Милый герцог, – защебетала с придыханием, – вы сто-о-оль любезны… Вы – мой спаситель!
И посмотрела так, что даже непрошибаемый капитан сбился с шага.
На нас начали оглядываться. Я ощутила, как воздух потяжелел, пропитываясь напряжением. Но меня несло, словно лодку, сорванную с привязи разбушевавшейся стихией.
– Румпель… я же могу называть вас так? К чему нам все эти титулы…
– Можете, – согласился он.
Чёрные глаза остались непроницаемыми. Герцог проводил меня на моё место во главе большого стола, отодвинул стул, больше похожий на трон. Я села и, расправляя юбки, покосилась на Бертрана. Кот внимательно наблюдал за мной. В его глазах искрилось что-то, похожее на злость. И всё же, когда мерзавец перехватил мой взгляд, то вдруг улыбнулся до ушей и преобразился в саму любезность.
– Госпожа Аврора, госпожа Мелифисента, присаживайтесь, – засиял он счастливо. – Ваша красота озарила мир.
И он так посмотрел на них, что мне стало больно дышать. Нет, ну… если ты хочешь войну, то…
– Вот что мне нравится в вас, Румпель, – нежно пропела я, – так это ваша брута… мужественность. Согласитесь, мужчина, который сыпется дешёвыми пафосными комплиментами, как дырявый мешок – горохом, не внушает ни доверия, ни уважения.
Уши Бертрана полыхнули. Уверена, ему очень хотелось ответить мне тем же, но я была королевой. Румпель же просто промолчал.
– О, Ваше величество! – рыжеволосая девица слева от Бертрана, видимо, решила рискнуть шеей. – Мы любим котов за их мурчание. А молчаливый мужчина… Кто знает, что у него на уме?
– Действительно, вы правы, моя дорогая. Никто не знает, что на уме у того, кто молчит. Зато глупость говорящего сразу становится очевидной.
Грубовато, да. Но… а вот так! Потому что…
«Майя, что ты делаешь? – рассудок решил вернуться. – Ты же постановила, что Кот тебе безразличен, что ты просто наградишь его за помощь и…»
– Как вы мудры, Ваше величество! – внезапно отмер Бертран, почтительно склонив голову. – Как говорил поэт: мужчину украшает сдержанность в речах и поступках, а женщину – кроткий нрав. Язвительная женщина не менее отвратительна, чем болтливый мужчина.
Отвра… что?!
– В мире болтливых мужчин, не умеющих держать слово, умной женщине поневоле приходится становиться стервой.
Кот полыхнул глазами, но затем улыбнулся. Чёрт… Эта его улыбка с ямочками… Я вдруг ощутила вкус мягких тёплых губ на своих губах и поспешно отвернулась. Нет-нет, это банальная физиология и ничего больше. Я выше этого.
– Как хорошо, что мы живём не в таком ужасном мире, – низким, хрипловатым бархатом отозвался Кот и отвернулся к своей соседке: – Курочку или, может, паштет, Аврора?
И в этом его «Аврора» прозвучало так много нот, так много интонаций!
Ненавижу! Как можно вот так, произнося одно лишь имя, без метафор и комплиментов, сказать так много?
Гад!
Я наклонилась к созерцающему меня Румпелю, положила руку на его руку, заглядывая в глаза. Постаралась придать голосу интимности:
– Вы же поухаживаете за мной, герцог?
– Безусловно, моя королева.
Я одна уловила в его холодном тоне насмешку?
 
 
Глава 16. Злые подростки
Всегда считала себя трезвомыслящей разумной женщиной. «Мужики – сволочи», – рыдала на моём плече единственная подруга Рада после очередной неудачной попытки возложить собственный внутренний идеал на земные плечи очередной настоящей любви. Я утешала, но думала про себя: «Ну да. Естественно. Это априори так. Но тогда зачем ты снова и снова разбиваешь своё сердце?».
Я искренне любила Раду, но никогда не могла понять, почему моя разумная подруга теряет голову и понимание жизни каждый раз, когда на её горизонте оказывается симпатичная сволочь в штанах? Что вообще в жизни женщины, в её мозгах меняют симпатичные штаны?
В университете одногруппники прозвали меня «Снежной королевой». Ко мне пытались подкатывать, меня пытались оскорбить, но… Все их дешёвые комплименты, банальные до зевоты манипуляции не могли нарушить логическую стройность моих мыслей. Я с детства знала: этой половине рода человеческого доверять нельзя. И не потому что мама так твердила, а потому что… Ну это ж очевидно. Даже когда я влюбилась в Серёжу, при всей своей глупой доверчивости, я всё равно не доверяла ему до конца. Как оказалось, не напрасно.
Но сейчас…
Сейчас я вела себя как самая настоящая идиотка и не могла остановиться. Мой рассудок в ужасе остолбенения наблюдал за моими словами и поступками.