Бумажный дворец
– Не передашь? – она показывает на шумовку. – Какая Розмари сейчас?
– Все еще странная. Прямая. Музыковед. Живет в своем одноэтажном домике. Короткие мелированные волосы. Ходит в слаксах. Все в таком духе.
– Замужем? – Я киваю. – А что с ее матерью?
– Умерла несколько лет назад.
– Бедная женщина. Такая печальная жизнь.
Я смотрю, как мама помешивает соус, медленно, по кругу. Колеблюсь.
– Лео вернулся к ней. Ты знала? Они снова поженились.
– Я не знала. Думала, он умер или в тюрьме.
– У Розмари на камине была их свадебная фотография. Во время круиза. Обычная пожилая пара.
Она берет огурец и начинает срезать шкурку.
– Давай не будем говорить о Лео. Для меня он давным-давно мертв. Он был плохим человеком. Не люблю о нем думать, и тебе тоже не стоит.
Она берет бутылку белого вина и наливает себе бокал.
– Разве это вино не для готовки?
– Вино есть вино, – говорит она, выпивая его.
– Мне нужно поговорить с тобой о Лео, мам.
– Элинор, скоро придут гости, и я пытаюсь готовить. Поэтому что бы тебе ни нужно было сказать, это подождет.
Мы с Джонасом не разговаривали со вчерашнего дня, когда я с кружащейся головой позвонила ему, стоя на тротуаре у дома Розмари. Когда я вижу на пороге его мать с Джиной, у меня екает в животе – знакомое, но забытое ощущение. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что оно означает: я нервничаю в предвкушении его прихода. Это странное ощущение, словно записанное в памяти тела в прошлом, – я много лет не давала себе его испытывать, но оно все еще живо.
Однако Джонаса с ними нет.
– Он заявил, что ему нужно принять душ, хотя только что искупался. Только воду тратит, – жалуется его мать, проходя сквозь затянутую сеткой дверь.
– Он сейчас придет. – Джина протягивает маме бутылку вина. – Мы принесли белое.
– Мы сегодня пьем красное, – говорит мама, унося бутылку на кухню.
– Не обращай на нее внимания. – Подошедший Питер обнимает Джину. – Она весь день ведет себя по-свински.
– Будь справедлив, – заступаюсь я, хотя полностью с ним согласна. – Сегодня тяжелый для нее день.
– Ты права, – соглашается Питер. – Беру свои слова обратно.
– Жаль, что я так и не познакомилась с Анной поближе, – говорит Джина. – Она казалась крутой.
– Она и была такой, – отвечаю я. – Самой крутой на свете.
Мама выходит с тарелкой сыра и крекеров. Мать Джонаса отмахивается:
– Я отказалась от глютена и молочных продуктов. Из-за артрита.
– Нужно было сказать раньше, – с раздражением бросает мама. – Я приготовила пасту. Но у нас есть оливки.
– Как Мемфис? – интересуется Джина.
Питер вздыхает.
– Грязный. Очень устали.
– Я никогда там не была, – пожимает плечами Джина.
– Элле понравилось.
– Так и есть. Это город, полный призраков, – говорю я.
– Тебе вина или просто чего-нибудь попить? – спрашивает Питер Джину.
Сквозь сетку за плечом Джины я вижу Джонаса, идущего по песчаной тропе. Его мокрые волосы спутаны. Он босиком, в рваных джинсах и синей рубашке. Он выглядит так же, как в детстве. С легким шагом, ясным взором. Заметив меня, он улыбается – не привычной мне приветливой улыбкой, как при встрече с давней подругой, а какой-то другой, более открытой и интимной, которая как будто говорит: наконец-то, спустя столько лет мы можем смотреть друг на друга без разделяющей нас тени стыда.
Питер встает из-за стола и потягивается.
– Просто пальчики оближешь, Уоллес. Что на десерт?
Закурив, он идет в комнату к шкафу, где мама хранит старые пластинки рядом с, должно быть, единственным живым проигрывателем в мире.
– Есть свежие груши и шербет. Кто хочет кофе?
С тихим треском играет старая песня группы «Флитвуд Мак».
– Неужели ты сама купила этот альбом, Уоллес? – кричит Питер из гостиной.
– Это Анны, – отвечает мама. – Ты не собираешься читать Шелли?
Каждое лето, в годовщину смерти Анны, Питер читает нам ее любимое стихотворение, оду «К жаворонку», которую она просила прочитать на ее похоронах вместо молитвы. Это наш священный ритуал.
Но сегодня Питер говорит:
– Я слишком устал и слишком много выпил. Пусть кто-нибудь другой прочитает.
И плюхается на диван.
Джина придвигается поближе к нему, и они заводят какой-то бессмысленный разговор о ресторанах в Бушвике.
Мне хочется врезать им обоим кулаком по лицу.
Диксон берет потрепанную книгу, щурится на нее, потом протягивает Джонасу.
– Мои глаза уже не те, – говорит он.
Джонас находит страницу.
– Посвящается прекрасной Анне, – произносит он и начинает:
Пенья дух чудесный…
– Я просто не верю в психиатрию, – разглагольствует мама перед последними гостями.
– Это потому, что ты боишься, что тебя упекут в психушку, – отзывается Питер с дивана.
– По-моему, единственное, на что все эти психотерапевты способны, это внушать детям, что во всех проблемах в их жизни виноваты родители.
– Я считаю тебя виноватой только в том, что заставила меня учиться ходить под парусом, – вмешиваюсь я, и все смеются, забыв. Все, кроме Джонаса.
– Смотрите. Сейчас она начнет рассказывать, будто получала недостаточно любви от меня в детстве, – произносит мама, после чего встает из-за стола и идет на кухню, где начинает мыть посуду. – Конечно же, она абсолютно права.
– Не все вертится вокруг тебя, мам, – говорю я.
Джонас смотрит на меня пылающим взглядом.
Я поднимаюсь и выхожу через кладовку в темноту ночи. Потом прислоняюсь к холодной стене и жду, как мне кажется, целую жизнь.
Книга пятая
Сегодня 18:30–06:3032Сегодня. 1 августа, Бэквуд
18:30
Я снимаю мокрый купальник, бросаю его на пол и ложусь на кровать. Из большого дома доносится раскатистый смех Питера, мама кричит детям, чтобы они заканчивали играть и готовились идти на барбекю. Потолок нашего домика кишит муравьями, которые выползли из-за жары, в предчувствии надвигающейся грозы. Абажур на прикроватной лампе Питера покрыт летящей со стен пылью. Я смотрю в слуховое окошко на вечерний свет, пробивающийся сквозь ветки деревьев. Мимо плывут облака, несущие в чреве дождь.