Бумажный дворец

– Очень вкусно, – произношу я через некоторое время.
– Яблочный соус делает его сочным. Так что привело тебя в Мемфис?
– Мой муж Питер. Он приехал по работе. Мама на даче, присматривает за детьми. У нас их трое.
– И ты в первый раз сюда вернулась?
Я киваю:
– Надо было приехать раньше. Я ходила на могилу Конрада вчера.
– Я ни разу туда не ходила. Кладбища меня угнетают. Мама навещала его каждую неделю. Она так и не оправилась от всего этого. Мне кажется, она винила тебя.
Я чувствую себя так, будто она плеснула мне в лицо ледяной водой.
– Прости, – бормочу я, чувствуя, как неуместно звучат мои слова. – Я не смогла его спасти.
– Что уж поделать. Если бы ты прыгнула за ним в воду, он бы наверняка в панике утопил тебя вместе с собой. Таким он был человеком. – Розмари кладет в рот большой кусок пирога и медленно жует. – Ты видела, как он утонул.
– Да.
– Наверное, сложно было перестать об этом думать.
– Я так и не перестала.
Розмари теребит маленький крестик, висящий у нее на шее. Кажется, она о чем-то размышляет.
– Я пыталась себе это представить: как Конрад падает с лодки в холодный океан. Он был ужасным пловцом. Каково было смотреть, как он уходит под воду? Жаль, я не видела это собственными глазами.
Какие странные слова.
– Я тебя не понимаю.
– Правда? – Она смотрит на меня долгим тяжелым взглядом. – Помнишь, как он приехал к нам с мамой на лето?
Я киваю, чувствуя смутный ужас.
– Ну, это была моя идея. Я чувствовала себя одиноко после того, как Кон уехал жить к вам. Мама все время была чем-нибудь недовольна. Я сидела на качелях на веранде, стараясь вести себя тихо, как мышка. Она говорила, что ее раздражает шум. Так вот мы с мамой и Конрадом решили поехать на машине через всю страну к дяде в Санта-Фе. Я была так счастлива. Но в первую ночь после возвращения Конрада он пришел ко мне в комнату, когда мама заснула. Я проснулась, когда он лег на меня. Я едва могла дышать. Пыталась позвать на помощь, но он зажал мне рот рукой. Я плакала в его руку. – Она на мгновение умолкает, убирает маленькую нитку с брюк. – Все то время, что он насиловал меня, он повторял твое имя.
Комнату будто заволакивает белый туман. Мне кажется, будто меня медленно засасывает в центр огромной звезды. Я смутно слышу низкое гудение кондиционера. Где-то на улице кричат дети. Я представляю, как они играют со шлангом, поливая друг друга прохладной водой. Мимо проезжает машина. Потом еще одна.
– Он приходил ко мне в комнату почти каждую ночь тем летом. Мне было тринадцать лет. – Ее лицо ничего не выражает. Как будто она говорит о кошках. – Мой брат был чудовищем. Я каждую ночь молилась, чтобы он умер. И наконец Господь ответил на мои молитвы. – Она медлит. – Где-то глубоко в душе я всегда гадала, действительно ли Господь ответил на мои молитвы или это была ты.
Розмари тянется к кофейнику и наливает себе еще несколько глотков кофе без кофеина, потом аккуратно кладет щипчиками с зубцами два кубика сахара.
– Эдмунд хотел детей, но я никогда не видела смысла. Еще кофе?
Я слишком потрясена, чтобы отвечать.
Звонят в дверь.
– Отлично, – говорит Розмари, вставая. – Привезли вещи из химчистки.

Когда я выхожу из ее дома, на улице еще светит солнце, воздух сочится зноем и утомлением от бытия. Мимо проезжает на велосипеде мальчик, звеня в жестяной звонок. Сквозь трещины в тротуаре пробиваются сорняки. Я дохожу до светофора. Пахнет банановой кожурой, на пустой коричневой парковке летают пакеты, похожие на майки-алкоголички, унесенные ветром с веревки, на которой сушились. Мне нужно позвонить Джонасу.
 
31
Вчера. 31 июля, Бэквуд
– Когда придут гости?
– Я сказала им, часам к семи. – Мама стоит, наполовину залезши в холодильник в поисках затерявшегося тюбика с томатной пастой.
Я вытаскиваю из ящика белую льняную скатерть и набрасываю на стол на веранде.
– Нас семь или десять?
– Девять, включая несносную мать Джонаса. Не понимаю, зачем вообще нужно было ее звать. Терпеть не могу нечетные числа.
Я достаю с полки стопку тарелок для пасты, осторожно несу на стол и расставляю.
– А Диксон с Андреа?
Мама протягивает мне полотняные салфетки.
– Диксон придет, Андреа – нет. Положи эти. И поставь латунные подсвечники.
– Почему?
– Этот ее ужасный сын приехал в гости на выходные из Боулдера. Она спросила, можно ли взять его с собой, и я ответила нет.
– Ты ужасна.
Она протягивает мне доску для хлеба.
– Почему я должна его приглашать? Он не знал Анну.
Я расставляю на столе бокалы, по два. Раскладываю ножи и вилки. Ставлю соль. Перец. Сосредотачиваюсь на каждой мелкой задаче, будто она – мой спасительный канат, удерживающий меня в настоящем, в моей теперешней жизни. В голове никак не перестанут звучать слова Розмари, тот будничный, неприкрашенный голос, которым она отпустила мне мои грехи.
– Что еще нужно сделать? – спрашиваю я.
– Можешь открыть несколько бутылок кларета, чтобы дать подышать. И потереть сыр. На дверце холодильника кусок пармезана.
Она ставит в центр стола керамическую вазу с лаймами и ярко-зеленой грушей.
– Выглядит мило, – замечаю я.
– Ты, наверное, совсем вымоталась.
– Это правда.
– До сих пор не понимаю, зачем ты потащилась в Мемфис с Питером.
– Он попросил. Он никогда не просит. – Я захожу в кладовку. – И я рада, что поехала. Не знаешь, куда делся штопор? Его здесь нет.
– Последний раз, когда я его видела, он был на крючке. Может, упал. Захвати мне головку чеснока, раз уж ты там.
– Хорошо. Я видела Розмари, – говорю я, отдавая ей чеснок. – Была у нее дома.
– Розмари, – повторяет она. – Я и забыла о ее существовании.
– Это была идея Питера.
– Она была такой странной девочкой. То, как она цеплялась за отца. Эти пустые глаза. Помню, в ней было что-то, что побуждало Анну бежать из дома каждый раз, как Розмари приезжала в гости.
– Ей не нравилось, как Розмари пахнет.
– Точно, – кивает мама. – Анна говорила, что она пахнет формальдегидом. Тошнотворно-сладко.
Она давит пять крупных долек чеснока плоской стороной ножа и бросает их на чугунную сковородку. Тонко нарезанная морковка, лук и сельдерей уже карамелизуются в оливковом масле, смешанном с коричневым сливочным. Мама открывает завернутый в непроницаемую бумагу фарш – свинина с телятиной – и бросает его кусочками в сковородку, потом льет молоко, чтобы мясо было нежнее. На рабочей поверхности стоит открытая бутылка теплого белого вина для деглазирования.