Мятежный

Дин достал две банки пива из кузова своего грузовика, – я не стала спрашивать, какого черта они там делают, – и открыл одну, протягивая ее мне, прежде чем плюхнуться в нескольких дюймах от меня.
– Знаешь, – сказал он, и кончики его растрепанных сексуальных волос заиграли с моими. От него пахло мужчиной, сладкой травкой и легким цитрусовым одеколоном. – Каждая звезда, которую ты видишь в ночном небе, больше и ярче солнца.
– Чего? – Я фыркнула от смеха. – Это полная чушь. Солнце огромное!
Дин посмотрел на меня, он был серьезен, как сердечный приступ, и именно в этот момент я поняла, что только что пригласила его в свое сердце. Я охотно открыла дверь к нему. Это было все равно, что сбросить свое тело с обрыва, с широко открытыми глазами, вытянутыми руками и улыбкой на лице. «Какая трагедия», – подумала я. Я уже забыла, каково это – проводить время с Мятежным по-настоящему. Забыла о хаосе, который он вызвал во мне.
– Солнце это всего лишь желтый карлик, малышка Леблан, – его голос был ровным, а горячий взгляд – нет. – Она известна, потому что мы знакомы с ней, и она самая близкая. Большинство людей любят то, что ближе всего. То, к чему они привыкли.
Он больше не говорил о звездах, и мы оба это знали.
Его познания в астрономии застали меня врасплох. Может быть, потому, что я хотела думать о нем как о наркомане, который не заботился и не знал ничего, кроме своего футбола, женщин и скучных цифр.
Он достал из заднего кармана косяк, приподняв бедра, чтобы выудить его, и сунул его в свои губы в форме сердца, и огонь от зажигалки освещал каждый изгиб его лица Адониса. Сделав затяжку, он передал его мне.
В какой-то момент косяк завис у него между пальцами. Я подождала, чтобы он нахмурился. Чтобы сказал мне, что я сошла с ума. Но ничего из этого не произошло. Он позволил мне самой принять решение.
 Он заставил мен я почувствовать себя взрослой.  
Я взяла косяк, позволив себе легкую улыбку, которую спрятала в темноте. Все остальные относились ко мне так, словно я была сделана из стекла. Только Дин делал вещи, которые могли сломить меня.
Но, конечно, я закашляла как собака, которая вот-вот вырвет пару легких. Дин искоса взглянул на меня и ухмыльнулся. – В следующий раз, когда ты захочешь накуриться, я испеку тебе кексы.
Я проигнорировала его, глядя в небо. Было приятно забыть о своей семье, пусть даже на секунду. Даже если это было с человеком, которого я считала своим врагом.
– Я как-то слышала, что Солнце с каждым годом становится все ближе к нам. Что однажды оно сожжет всю планету, – сказала я, обводя небо пальцем и передавая ему косяк. Дин сделал большой глоток пива, все в его жестах было легким, молодым и безрассудным. На секунду он стал похож на подростка.
 Мальчика-подростк а, которого я когда-то любила.  
– Ну, Солнце продержится на семь миллиардов лет дольше, чем его нынешний возраст в четыре и пять десятых миллиарда лет. Тогда оно, скорее всего, превратится в красную гигантскую звезду и рухнет вниз, превратившись в белого карлика. Можно с уверенностью сказать, что к тому времени, когда это произойдет, ни моя тупая задница, ни твоя задорная задница не будут здесь, чтобы засвидетельствовать это дерьмовое шоу, – он погладил меня по голове рукой, которая держала пиво, как будто я была драгоценным ребенком. – Если только ты не собираешься остаться здесь? Из тебя получится чертовски горячая старушка.
Я рассмеялась так громко, что мой голос эхом отозвался в небе. – Меня здесь не будет.
– Никого из нас, – он пожал плечами, передавая мне косяк. Наши пальцы соприкоснулись, и электричество прокатилось по моей коже, щекоча ее. Я проигнорировала его, думая: «но мое время придет задолго до твоего».
Сколько еще лет мне осталось жить? Двадцать? Десять? Меньше? Вот в чем была проблема с муковисцидозом. От него умираешь не так быстро как от рака. У меня еще оставалось время. Просто не так много, как у всех остальных.
Может быть, это был алкоголь, или травка, или жизнь вообще, но это случилось. Через несколько хороших лет это случилось. Снова. 
Мой бывший психотерапевт однажды сказал, что это совершенно нормально, учитывая мои обстоятельства. Осознание того, что я умираю, охватило меня, и паника пронеслась по моим венам в пугающих количествах. Я застыла на месте. Я перестала дышать – не по своей воле – когда образы моего тела, гниющего в гробу, напали на мой разум. Эти приступы паники продолжаются уже давно. С тех пор как мне исполнилось десять, и понятие смерти начало обретать смысл. Это было примерно в то время, когда я узнала, что не умру от старости.
У меня был приступ паники, когда я болталась с мистером Чилдером, но он не мог этого знать, потому что эти приступы не были экстремальными. Через несколько секунд я снова начала дышать, и единственное, что меня беспокоило, – это неприятный жар, который накатывал волна за волной, и казалось, хлестал меня по лицу, и неконтролируемый пульс.
Еще когда я ходила к своему психотерапевту – родители отвели меня к специалисту по подросткам с неизлечимыми заболеваниями, – мы пытались найти корень моей проблемы. Всем было не по себе от мысли о смерти, но я была одним из тех редких подростков, которые проводили бессонные ночи, лежа в постели и представляя, как кремируют ее мертвое тело. Психотерапевт был хорош. Отдадим ей должное. Она спросила, помню ли я, что была зародышем и что-нибудь интересное из раннего детства. Я сказала – «Нет». Потом она спросила, есть ли у меня какие-нибудь воспоминания о том, что я не живу. Я сказала – «Нет». – Вот на что похожа смерть, Рози. Ты не будешь помнить, что это произошло, так что в каком-то смысле ты живешь почти вечно.
В основном, когда приступы паники настигали меня, я старалась напомнить себе об этом разговоре, но обычно это помогало просто отвлечься на что-то совершенно другое. Поэтому я покачала головой, глядя в спокойное лицо Дина, и спросила: – Что еще ты знаешь о звездах? И избавь меня от части, где они взрываются, и мы все умираем.
Он заправил прядь волос, упавшую мне на лоб, за ухо. – К тому времени, как Солнце взорвется, здесь уже никого не будет, чтобы засвидетельствовать это. Ну, кроме Кардашьян. Эти люди всегда ебутся повсюду.
Я шлепнула его по плечу, игриво, но без всякого желания. – Не смей, Коул. «Кортни и Хлоя в Майами» – мое единственное порочное удовольствие.
– Это печально. Особенно когда сосед сверху может отвезти тебя куда угодно в своем пентхаусе. Теперь это удовольствие достойно чувства вины.
– Сосредоточься, – простонала я. Он положил косяк на скамейку и бросил его в ближайшую мусорную корзину. Затем рассмеялся своим стопроцентно искренним смехом, против которого ни у одной девушки не было ни единого шанса. Его голос приятно ощущался на моей коже. В воздухе. Везде.
– Итак, если ты кому-нибудь расскажешь, я буду отрицать это, никогда больше не буду с тобой разговаривать и всем расскажу, что у тебя гепатит и что ты бросила доктора Дебила, потому что он заразил тебя грибком, – он положил одну руку на деревянный подголовник позади нас и наклонился ко мне всем телом.
– Ну, теперь ты просто умоляешь меня сделать это, – я сжала губы вместе, осознавая все кокетливые улыбки, которые бросала вокруг.
Дин допил остатки своего пива, прежде чем взять мое и тоже отхлебнуть, намеренно отрыгнув, прежде чем продолжить. – Я просто помешан на астрономии. Я навешиваю ярлыки на людей по тому, в какой части Солнечной системы они могут находиться. Например, Трент – это Юпитер, потому что он чертовски большой. Вишес – это Арктур. Все время красный и злой. Я могу продолжать, но у меня такое чувство, что я об этом пожалею, – он внимательно посмотрел мне в лицо, ожидая, что я рассмеюсь. Когда я этого не сделала, он осторожно продолжил.
– Проще загнать людей во что-то конкретное, понимаешь?
 Глупый.  Торчок . Любящ ий вечеринки  бабник . Мятежный.