Ваше благородие
– Хорошо, – сказал я. – А кто у вас за старцем святым следит? За тем, что к чете царской вхож.
– А мой папаша и следит, – сказал филер.
– Так вот, если хочешь остаться на службе, – сказал я, – то пусть папаша твой устроит мне встречу со святым. Понял?
– Понял, чего же не понять, – сказал Сивков, – только папаша мне устроит взбучку за то, что я попался.
– А ты ему об этом не говори, – предложил я, – скажи, что должен одному хорошему человеку услугу сделать. Он тебя спас, а ты ему отплатить должен, а то расплата будет нехорошей.
– Вы, господин хороший, в Питере не так давно, – сказал Сивков, – у нас не принято угрожать филерам.
– Грозишь? – усмехнулся я. – Я тебя сейчас пристрелю и пойду домой пить чай. А твой папаша пусть тебя хоронит и в деревню отпишет, что откинулся ты в деревянном макинтоше надолго, если не навсегда.
– Ваше благородие, – взмолился филер, – век жизни благодарен буду, семью в город хочу перетянуть, не убивайте, все сделаю, как вы просили.
– Как тебя зовут-то, Сивков? – спросил я, убирая револьвер.
– Константином кличут, ваше благородие, – отозвался бывший пленник.
– Константин – значит постоянный, стойкий, по имени твоему и Константинополь назвали, – сказал я. – Я тебе верю. Встречаться будем здесь. Каждую неделю во вторник проверяй тумбу афишную на углу Литейного. Увидишь красный крест с левого края – приходи в полдень на следующий день. Нарисуешь черный крест с правого края – жди меня в полдень на следующий день. Поверь, что со мной лучше дружить, чем враждовать. И смени пальто. В этом пальто любой признает в тебе филера.
Я поправил на себе портупею и спокойно пошел к выходу на проспект. В принципе, за слежку можно не беспокоиться. Она есть и это уже успокаивает.
В газете прочитал, что Марии Склодовской-Кюри присуждена Нобелевская премия «За выдающиеся заслуги в развитии химии: открытие элементов радия и полония, выделение радия и изучение природы и соединений этого замечательного элемента». Это, пожалуй, самое значительное открытие двадцатого века, устанавливающее вооруженный паритет между странами, способными устроить мировую бойню.
Дни шли за днями, а я, честно говоря, ничего не сделал особенно такого, что могло бы изменить нашу жизнь. Целыми днями я рассматривал проекты, ценные продвигал вперед по военной линии, потому что гражданские чиновники меня бы и слушать не стали. Надо же, какой Ньютон выискался, сказали бы они и пошли курить в курилку, обсуждая ножки танцовщиц в балете.
Сомнительно, что за три года при том уровне технологий могут ввести в действие те виды оружия, которые я рекомендовал конструкторам в виде рисунков и простейших схем. Я все-таки не инженер, но устное пояснение давал после того, как за подписью начальника Военно-ученого комитета отправлялась заявка на разработку опытного образца. Все упиралось в деньги, а деньги выделялись на дредноуты после славной «победы» при Цусиме.
Время идет неумолимо. Оно не подчиняется тем, кто работает круглые сутки или круглые сутки сидит себе на диване и предается мечтаниям. Все эти сетования на то, что время летит быстро или время идет медленно, ничего под собой не имеют. Длительность секунд не изменилась ни на миг. Хотя миг – это русская мера времени, равная секунде.
Все словари дают определение, что миг – это очень короткий промежуток времени; мгновение, момент. Однако момент – это средневековая английская мера времени, равная полутора минутам. Один час – это сорок моментов.
Если вам говорят: подождите момент, то вам нужно ждать не менее полутора минут.
Есть и старославянские единицы времени. Начнем с календаря. В календаре век или, как его называли, круг жизни содержит сто сорок четыре Лета. В каждом Лете было девять месяцев и три сезона – Осень, Весна, Лето. Отсюда и слова пошли – летопись, летоисчисление, сколько вам лет. Ведь никто не спрашивает, сколько вам годов? Все говорят, а сколько вам лет? Итак, Лето – девять месяцев. Месяц – сорок один или сорок дней (в зависимости от того нечетный или четный месяц). День – шестнадцать часов. Час – сто сорок четыре части. Часть – одна тысяча двести девяносто шесть долей. Доля – семьдесят два мгновения. Мгновение – семьсот шестьдесят мигов. Миг – сто шестьдесят сигов. Слово «сигануть» как раз и пошло отсюда. Сиг – четырнадцать тысяч сантигов. Новые сутки начинались с заходом солнца. Только у российских пограничников новые пограничные сутки начинаются с заходом солнца, то есть в двадцать часов, как и у прародителей наших. Да и слово сутки есть только в русском языке и в славянских языках. Сутки – это соединение, стык дня и ночи.
Неделя состояла из девяти дней: понедельник, вторник, тритейник, четверг, пятница, шестица, седьми-ца, осьмица и неделя. Все месяцы начинались в строго определенные дни недели. Например, если первый месяц года начинается во вторник, то и все остальные нечетные месяцы будут начинаться во вторник, а четные – в седмицу.
Чего-то вспомнилось, когда мы в училище выясняли, почему пограничные сутки начинаются в двадцать часов. Кое-что осталось от календаря и сегодня. Поминовение умершего родственника совершается через неделю (9 дней) и через месяц (40 дней), то есть на девятый и сороковой день.
Я тут подсчитал, что славянский век намного длиннее европейского. В европейском веке 1200 месяцев и 36 000 дней, а в славянском веке 1298 месяцев и 51 920 дней.
Но черт подери, время идет, а Петровас и Сивковы как сквозь землю провалились. Слежку за собой не наблюдаю. Это не значит, что ее нет. Возможно, что за мной ведут наблюдение издалека, отпуская на почтительное расстояние.
Глава 53В первый вторник апреля на афишной тумбе справа я увидел черный крест. Небольшой крестик на уровне пояса. То есть рисовавший крест человек не махал руками, выискивая удобное место, а подошел к тумбе и спокойно рисовал на уровне опущенной руки.
На следующий день я отпросился в Публичную библиотеку и около половины двенадцатого до полудня был в районе обусловленной встречи. Все было спокойно.
Я зашел в подворотню и закурил. Мало ли зачем офицер зашел в подворотню. Прохожих было мало, а в подворотню никто не заходил и не выходил.
По Сивкову можно было проверять время, и одет он был в приличное пальто темного цвета.
– Вы располагаете временем для встречи? – спросил он. И получив утвердительный ответ предложил поехать на извозчике.
Выйдя на проспект, мы взяли лихача.
– На Гороховую, – сказал Сивков, – дом шестьдесят четыре.
На Гороховой Сивков-младший передал меня Сивкову-старшему, солидному господину, похожему на купца или приказчика, который кивком головы пригласил следовать за ним. Меня привели в комнату, где стоял стол с четырьмя стульями, а ближе к окну стояло бюро с письменными принадлежностями.
«Неужели по вечерам Распутин пишет стихи или мемуары?» – подумалось мне.