Летние истории
Я пребывала в смешанных чувствах. Конечно, я радовалась успеху, но понимала, что прежде всего обязана отзывам селебрити, а они к качеству текста имеют мало отношения.
Сразу после выхода сборника со мной связалась Рёко Сэнгава. Два года тому назад в такой же жаркий августовский день мы встретились в кафе рядом с моим домом. Представившись, она сразу заговорила о книге. Голос у нее был тихий, но авторитетный и выразительный.
— Все герои ваших рассказов после смерти попадают в другой мир и умирают там вновь. То есть смерть — не конец, но в то же время и не новое начало. Я думаю, это хорошая идея. После катастрофы в Фукусиме подобные вещи читателям нравятся, воспринимаются как своеобразное утешение. Но знаете что… Это не главное. — Сэнгава отпила воды. Я смотрела на ее пальцы, сжимающие стакан, и ждала, что она скажет дальше. — В чем главное достоинство этих рассказов? Чем вы отличаетесь от других авторов? Я сейчас не про тему, идею или место действия. Живые или мертвые, до катастрофы или после катастрофы… Это все не так важно. Главное — как вы пишете. Качество вашей прозы, ее ритм. Это не только, что называется, визитная карточка автора, но та опора, на которой, собственно, и держится весь текст. Чувство текста — думаю, у вас оно есть.
— Чувство текста… — повторила я.
— Замечательно, что ваш сборник так прогремел, — сказала Сэнгава. — Но нельзя все время рассчитывать на таких читателей, которые за пять лет ни разу не взяли в руки книгу, а потом из чистого любопытства купили сборник, который расхваливают по телевизору. Конечно, важно, чтобы книги хорошо продавались. Но еще важнее — добраться до нужной аудитории. Я хочу, чтобы вы нашли дорогу к читателям, которые действительно оценят ваше творчество и полюбят его. К тем, кто читает книги даже сейчас, в нашу совершенно не книжную эпоху. К тем, кому нравится открывать для себя новые, неизведанные горизонты.
— Вы имеете в виду, — проговорила я, с трудом подбирая слова, — так сказать, настоящих читателей? Читателей настоящей литературы?
К нашему столику подошел официант. Подождав, пока он наполнит опустевшие стаканы водой из графина, и еще немного помолчав, Сэнгава продолжила:
— Что говорит другой человек, мы обычно понимаем. Но гораздо труднее понять, что он имеет в виду. Часто мы улавливаем только слова. Мне кажется, в этом суть большинства наших проблем. Мы живем в мире, где слова передаются легко, а вот их смысл — нет.
В мире почти никто ни с кем не может подружиться [7]. Не помню, кто это сказал, но думаю, это верно. Поэтому так трудно найти людей, которые не только услышат ваши слова, но и прислушаются к ним, вдумаются в них. Найдете ли вы такую среду, сумеете ли в нее попасть, это, на мой взгляд, во многом зависит от удачи, которая может оказаться живительной, как если бы вы нашли в иссохшей пустыне родник. Конечно, когда знаменитости хвалят книжку по телевизору и она на некоторое время становится хитом продаж, это тоже удача. Если у человека нет таланта, то и такая радость лучше, чем ничего. Но я говорю о более плодотворной, устойчивой, надежной удаче. Об удаче, способной поддерживать творчество на длинной дистанции. Тут я могу вам помочь. Если мы поработаем вместе, уверена, это выведет ваши произведения на новый уровень. Собственно, об этом я и хотела поговорить.
На некоторое время повисло молчание. С легким хлюпающим звуком в одном из стаканов рассыпался лед. Сэнгава положила руку на стол, слегка касаясь пальцами подставки под стаканом. На тыльной стороне ее ладони выступили вены, которых прежде видно не было.
— Простите, я совсем не хотела на вас давить, — извинилась Сэнгава. — Просто решила сразу все рассказать, чтобы потом не жалеть, что что-то упустила.
— Нет, что вы, — сказала я, — мне было очень приятно это услышать.
На лице Сэнгавы проступило явное облегчение. Она несколько раз кивнула, шевеля губами, будто пытаясь сама себя в чем-то убедить. Надо же, такие уверенные и решительные люди тоже нервничают, удивилась я.
— Со мной никто раньше не разговаривал вот так о моих рассказах, — сказала я. — Вы первая.
— Дайте угадаю, вы из Осаки? — вдруг улыбнулась Сэнгава, и в ее речи тоже появились осакские интонации. — Эх, столько воспоминаний…
— Вы что, тоже из Осаки?
— Нет, я родилась и выросла в Токио, а вот моя мама приехала сюда из Осаки. Так что, по сути, моим родным, материнским языком был осакский диалект. Дома мы всегда на нем говорили. Чувствую себя билингвом — могу говорить хоть по-токийски, хоть по-осакски.
— Ого, я сначала даже не заметила…
Мы тут же принялись вспоминать разные слова и выражения, которые понимают только в Осаке, а потом как-то незаметно перешли к обсуждению скандала со стволовыми клетками, о котором уже полгода говорили СМИ. Дней десять назад один из исследователей, замешанных в скандале, покончил с собой. Говорят, он был выдающимся ученым.
— Кстати… — вспомнила Сэнгава, — Нацуко Нацумэ — это у вас такой псевдоним?
— Нет, это мое настоящее имя.
— Вот это да! — округлила глаза моя собеседница. — Нацумэ по мужу?
— Мужа у меня нет. Просто сначала я носила фамилию отца, а потом родители расстались, и, когда мне было лет десять, меня переписали на мамину фамилию — Нацумэ. Вот и получилось такое странное сочетание.
— Теперь понятно, — кивнула Сэнгава. — Может быть, ваша мама с самого начала хотела передать дочери часть своей фамилии, поэтому выбрала для вас такое имя.
— Передать часть фамилии? — переспросила я. — То есть «Нацу» из «Нацумэ»?
— Похоже…
— Ох… Если честно, я никогда об этом не задумывалась, — призналась я, несколько взволнованная открытием.
— Я сама не замужем, но многие женщины говорят, что им трудно расставаться со своей фамилией при вступлении в брак. Хотя, конечно, это всего лишь догадки. Может быть, вашей маме просто нравился иероглиф «нацу» [8].
Мы еще с час проговорили с Сэнгавой на всякие отвлеченные темы — например, обсудили недавно прочитанные книги. А перед тем как разойтись, обменялись номерами телефонов и с тех пор периодически виделись, чтобы поговорить о работе и не только.
— Что-то не так? — спросила Сэнгава, заглядывая мне в лицо.
— Нет, все в порядке. Просто подумала, что с нашей первой встречи прошло уже два года.
— Да, представляете! Так ведь и жизнь пролетит, не успеем оглянуться. Раз — и все… — усмехнулась Сэнгава и закашлялась. — Я в последнее время часто по больницам хожу. Заметила в какой-то момент, что, сколько ни сплю, усталость не проходит. Врачи сказали, хроническая анемия.
— Значит, нужно больше железа.
— На самом деле ферритина, как выяснилось. Я раньше тоже не знала. В последнее время стало полегче, но с возрастом, говорят, таких проблем будет все больше… — Сэнгава выпила воды, задумалась и добавила: — Да и время стало лететь быстрее.
— Это точно, — усмехнулась я. — На дворе 2016 год… Удивительно. Выходит, я уже восемнадцать лет живу в Токио. Даже не верится.
— Да уж! Ну так что, Нацуко, как поживает ваш роман? — напрямик спросила Сэнгава.
Мы заговорили о нем, но, как всегда, расплывчато. Я не задавала Сэнгаве конкретных вопросов, не показывала черновиков. Казалось бы, какой смысл тогда встречаться с редактором, тратить свое и чужое время? Но на самом деле смысл был. Она умела так направить разговор, что я невольно начинала по чуть-чуть, смущаясь, рассказывать об отрывке, который пишу. И покуда я говорила, мои безнадежно запутавшиеся мысли вдруг сами собой распутывались, собственный текст вдруг открывался с новой стороны, в голову приходили новые сюжетные ходы. Я была искренне благодарна Сэнгаве. Между нами не было никаких обязательств — мы просто встречались, проводили вместе часа полтора, а потом махали друг другу на прощание и расходились в разные стороны. Так произошло и в этот раз.