Серебряная корона (ЛП)

— Как будто ты регулярно ешь печенье? — Я фыркнула при этой мысли. Насколько я могу судить, диета Хлои состоит из равных частей таблеток и выпивки, а также иногда салата для пропитания.
Она ухмыляется.
— Туше.
— Эй, могу я спросить тебя, о чем-то вроде неуместного вопроса?
— Неуместный вопрос — это мой любимый вопрос.
— Ты помнишь свою жизнь до того, как Октавия вышла замуж за Лайнуса?
— Не очень. Мне было всего около четырех лет. — Она вздыхает, вспоминая. — Картер помнит больше, чем я — возможно, в ущерб себе. Ему было около восьми, когда они поженились.
— Почему в ущерб себе?
— Скажем так, есть причина, по которой Картер не верит в брак или долгосрочные обязательства. Выросший в доме с двумя родителями, которые ненавидят друг друга, не очень-то внушает веру в моногамию как выбор образа жизни.
— Каким был твой отец? Твой биологический отец.
— Честно? Из того, что мне удалось собрать, он был своего рода мудаком. Проиграл большую часть своего трастового фонда, был лишен фамильного титула, и в конце концов, однажды ночью, возвращаясь домой пьяным из казино, намотал машину на дерево, оставив Октавию одну с двумя маленькими детьми, которых нужно было растить в одиночку, и с нулевыми перспективами содержать себя.
— И все же, каким-то образом, она заполучила принца.
— Я скажу одно за свою мать: она не принимает отказов. Никогда. До замужества в семье Торнов она была никем. Незаконнорожденная дочь стриптизерши, которая соблазнила женатого лорда, думая, что получит его состояние. Вместо этого она получила Октавию — которая, будем честны, даже в младенчестве была скорее наказанием, чем благословением.
— Октавия была незаконнорожденной? Ни хрена подобного.
— Это правда. Почему, по-твоему, она так тебя ненавидит? — Хлоя подняла брови. — В тебе она видит себя.
— Ой. Пожалуйста, не оскорбляй меня так.
— Нет, нет, я не сравниваю ваши личности. Я просто имею в виду… ты представляешь все, что она стремилась оставить позади. Она смотрит на тебя и видит жизнь, которую предпочла бы забыть. Вся борьба, через которую она прошла, превратив себя из нечистокровного выродка в жену лорда, из вдовы в герцогиню… а теперь, возможно, в самую влиятельную женщину в стране. А скоро может быть и королевой-консортом.
— Ого.
У меня голова идет кругом. Странно думать о том, что у нас с Октавией есть что-то общее. Еще более странно думать о ней в моем возрасте — молодой, уязвимой, отчаявшейся. Я всегда считала, что она выскочила из утробы матери с этой своей холодной, расчетливой улыбкой.
— Лайнус был хорошим отчимом? — спрашиваю я. Я даже не уверена, откуда взялся этот вопрос, но вдруг… он повис в воздухе.
Голос Хлои становится задумчивым.
— Вообще-то, он был таким — если немного отсутствовал. Когда мы были маленькими, он много путешествовал, особенно после того, как его брат был коронован. Король Леопольд очень полагался на него как на советника. Я помню долгие отрезки времени без него в Хайтауэре. Но когда он возвращался, у него всегда были подарки и истории из его поездок за границу. — Тоскливая нотка в ее голосе исчезает. — Конечно, мы с Картером провели большую часть наших подростковых лет в разных школах-интернатах в Швейцарии, поэтому мы не часто видели Германию, разве что на Рождество и на несколько недель каждое лето.
— Это звучит…
— Гламурно?
— Я собиралась сказать "одиноко".
Она макает один конец печенья в стакан с молоком.
— Добро пожаловать в жизнь Ланкастера. Я думаю, что "одиночество" есть на королевском гербе.
— Вообще-то, я уверена, что это двуглавый лев…
— Заткнись.
Я ухмыляюсь в темноту. Мы замолчали на мгновение, просто наблюдая за звездами, которые кружатся мимо.
— Знаешь, — пробормотала я. — Какой бы дерьмовой ни была эта неделя… Я счастлива, что из нее вышла хоть одна хорошая вещь.
— Ты говоришь о гигантской диадеме, которую они собираются подарить тебе на твоей коронации, верно? Ты можешь финансировать страну третьего мира целый год, используя только нижний ряд бриллиантов на этой штуке. Поговорим о блеске, детка.
 
Я бросаю на нее взгляд.
— Вообще-то, я говорила о тебе. У меня никогда не было много друзей-девушек. Это хорошая перемена.
— Фу. Не приставай ко мне, Э. У меня проблемы с обязательствами.
— Смирись с этим, Х. И ни на минуту не думай, что я пропустила ту фразу о том, что меня коронуют. — Я закатываю глаза. — Ты ведь понимаешь, что есть девяносто девять процентов вероятности, что я уйду от всего этого через несколько недель?
— Нет. — Она с грохотом ставит свой стакан с молоком на стол. — Я отказываюсь это принимать. Ты не можешь отречься от престола. Если ты это сделаешь… трон перейдет к какому-нибудь дальнему кузену, о котором никто даже не заботится, с дальней стороны семейного древа.
— Как далеко?
— Далеко. Как… — Она прищуривается, мысли мечутся. — Сын дочери младшего брата твоего деда. Без сомнения, косоглазый негодяй средних лет.
— Хм. И откуда ты знаешь, что этот дальний кузен не станет лучшим лидером, чем я?
— Я не знаю. — Она пожимает плечами. — Но я могу сказать, по крайней мере, с некоторой степенью уверенности, что ты не полная идиотка. Одному Богу известно, какие идиоты могут выползти на свет.
— Как мило.
Ее смех рассыпается мелодичным звоном.
Мне приходит в голову мысль.
— Будут ли там в воскресенье ужасные кузены? Если да, то у тебя будет возможность решить — с некоторой долей уверенности — кто из них меньше натворит бед, сидя на троне.
— Возможно. — Она застонала от такой перспективы. — Все и их матери будут там, чтобы выразить свое почтение в своих лучших похоронных нарядах. Это должно быть очень жуткое зрелище.
— Ты говоришь так, будто это плохая коктейльная вечеринка, а не поминальная служба.
— Похороны не для мертвых, они для живых. А в случае королевской смерти, это скорее зрелище, чем что-либо еще. Дни пышности и обстоятельств, высокопоставленные лица, прилетающие со всего мира… это цирк для СМИ. Честно говоря, я бы предпочла помянуть тетю и дядю в частном порядке, а не выставлять на всеобщее обозрение.
— Я понимаю это. Когда умерла моя мама… я не хотела делиться своим горем ни с кем. Я держала его близко к груди в течение нескольких месяцев. Я не знаю точно, почему я это делала, кроме того, что… возможно, я думала, что если буду говорить о ней с другими людьми, то каким-то образом отдам ее частичку. В этом есть какой-то смысл?
Хлоя смотрит на меня.
— Может быть, это говорит жевательный мишка, но да. Это точно имеет смысл.
Я улыбаюсь и начинаю отвечать, но внезапное жужжание моего мобильного телефона, лежащего на столе, между нами, отвлекает мое внимание. Быстрый взгляд на экран заставляет мой рот сжаться в ровную линию. Я нажимаю на боковую кнопку, чтобы отправить звонок на голосовую почту.
— Кто это был? — с любопытством спрашивает Хлоя.
Я колеблюсь.
— Выкладывай, Э.
— Это был Оуэн.
— Ах. — Она ухмыляется. — И как поживает лидер моего личного фан-клуба?
— Я не знаю. Сейчас мы не разговариваем.
И, если твоя мать добьется своего, мы больше никогда не будем разговаривать.
— Похоже, он разговаривает с тобой, — замечает она. — Почему перестали?
— Ты ведь помнишь, что он был полным хамом на днях, верно?
— Смутно.
Я вздыхаю.
— Плюс, есть маленький факт, что твоя мама приходила ко мне в комнату прошлой ночью и угрожала, что арестует его, если я увижу его снова.
— ЧТО?
Я кратко излагаю визит Октавии в мои покои, опустив часть о моем ударе об стену и разговоре с Картером после этого.
— Господи Иисусе, — бормочет Хлоя, когда я заканчиваю. — У нее действительно есть на тебя зуб.
— Что-нибудь посоветуешь?
— Честно? Не совсем. Я бы хотела сказать тебе, что это пустая угроза, но… как бы больно мне ни было признавать, для тебя — и для него — в конечном итоге будет лучше, если ты сделаешь то, что она хочет.