Серебряная корона (ЛП)
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
11:55 УТРА, и я стою перед закрытыми дверями гостиной. Я отказываюсь входить в эту комнату, пока это не станет абсолютно неизбежным.
— Она и тебя втянула в это, да?
Я поднимаю глаза на голос Хлои и вижу, что она прислонилась к стене, наблюдая за тем, как я играю в пинг-понг туда-сюда. Судя по теплому выражению ее лица, она не держит зла на инцидент с Оуэном.
Я улыбаюсь ей в ответ.
— Одурачивание — слишком хорошее слово для того, что она сделала.
— Ты привыкнешь к этому.
— Это должно заставить меня чувствовать себя лучше или хуже?
Она смеется — легкий, чистый звук, как вода в зимнем ручье.
— Ни то, ни другое. Но это правда. Через некоторое время у тебя разовьется своего рода шестое чувство для схем Октавии. А когда ты сможешь предугадывать ходы противника… тебе будет гораздо легче от них уклоняться.
Я устало качаю головой.
— Я не уверена, что готова к такой жизни.
— Никто никогда ни к чему не готов. Ты просто берешь себя в руки, делаешь это и надеешься, что в конце концов все встанет на свои места. Любой, кто говорит тебе обратное, лжет.
— Это твой лучший совет? Смириться?
— Хм… — Она задумалась на мгновение. — Да.
— Хлоя, ты не думала о карьере писателя открыток? Раз уж ты такой фонтан, переполненный душевной мудростью?
— Никогда не знаешь, это может стать моим истинным призванием. Берегись, «Hallmark», я иду за тобой! — Она наклоняет голову. — И, в качестве дополнительного плюса, можешь себе представить выражение лица Октавии, если я скажу ей, что устраиваюсь на работу? Настоящую работу?
Я задыхаюсь.
— Как простой крестьянин?
— Рабочий жлоб! — Она бросает руку на сердце. — Возмущение!
— Скандал!
— Ужас всемирный!
— О, человечность!
Мы обе растворяемся в хихиканье.
— Могу я дать совет? Когда мы будем там, постарайся не позволить Октавии растревожить тебя. — говорит она, когда мы переводим дух, — Чем больше ты позволяешь своему гневу проявляться, тем счастливее она будет. Она как какое-то мифологическое адское чудовище, которое питается страданиями.
— Было бы проще игнорировать ее, если бы она не угрожала людям, которые мне дороги. — Часы на стене начинают звонить. Я смотрю на них, как будто это может как-то остановить время. — Думаю, это наш сигнал.
— Не волнуйся, — заговорщически шепчет Хлоя, подходя ко мне. — У меня есть кое-что, что сделает это испытание гораздо более приятным.
— Цианид? — спрашиваю я, только наполовину шутя.
— Лучше. — Она достает небольшой пластиковый пакет, оглядывается по сторонам в поисках Симмса или кого-нибудь из вечно бдительных домработниц и высыпает его содержимое себе на ладонь. — Возьми один. Поблагодаришь меня позже.
Я моргаю и смотрю на два безобидных на вид жевательных медвежонка.
— Что это?
— Просто кое-что, чтобы снять напряжение. Я называю их Октавия — укротитель. Это делает ее хотя бы немного сносной — особенно когда она делает что-то настолько гнусное.
— Это действительно будет так плохо? Выбор платья не может занять так много времени, не так ли? Я рассчитывала на двадцать или тридцать минут, думаю это щедрый прогноз.
Хлоя фыркнула.
— Ох, значит для тебя все в новинку. Это могло бы быть мило, если бы не было так трагично.
— Сорок пять минут? — Я морщусь, когда она качает головой. — Час?
— Попробуй два часа выбирать платье, а затем еще два часа пошив на заказ. Который, если ты не в курсе, обычно включает в себя стояние на одном месте перед нелестным зеркалом, пока швея-садистка втыкает иглы в твой лиф. — Ее рука разжимается, пальцы подрагивают. — Поверь мне. Ты не захочешь делать это в трезвом виде.
— Я не знаю…
Закатив глаза, она берет мою ладонь, вдавливает в нее одного медведя, а затем стремительно бросает другого обратно в рот.
— Увидимся на другой стороне, подруга.
Прежде чем я успела остановить ее, она направилась к дверям салона. Застыв в нерешительности, мои глаза мелькают туда-сюда между ее рукой, тянущейся к ручке, и моей собственной, все еще держащей крошечного жевательного медвежонка. Его крошечная мордочка расплылась в счастливой улыбке. Часы отбивают последний звонок.
— Прости, малыш, — бормочу я. — Или твоя жизнь, или моя.
За две секунды до того, как открывается дверь, я засовываю его в рот.
В ЦЕЛОМ Я НЕ ОТНОШУСЬ к тем, кого можно назвать наркоманом.
Первый раз, когда я была под кайфом, мне было пятнадцать. Мы с Оуэном сделали импровизированную трубку из яблочной сердцевины, и мы курили комок несвежей травы, которую он купил у старшеклассника, сидя в детском домике на дереве на заднем дворе. Вероятно, это была не самая лучшая наша идея, поскольку, спускаясь по лестнице, у меня так закружилась голова, что я упала с высоты двенадцати футов, сломала руку в двух местах и провела остаток того лета в гипсе.
По совпадению, это был и последний раз, когда я накурилась.
Я мало что помню об этом опыте — в основном только ощущение зуда в собственной коже, полное беспокойных идей, но лишенное энергии, необходимой для их воплощения в жизнь.
Как я уже сказала: Я не из тех, кого можно назвать наркоманом.
Но тот особый ингредиент, который содержится в мишках Хлои, совсем другой масштаб. Я совсем не чувствую кайфа. На самом деле, мне так спокойно, что я могу опуститься на пол и исчезнуть.
Спокойствие. Невозмутимость. Расслабленность.
Четыре часа выбора и пошива платья проходят как в туманном пятне молний, шляпок, подолов и кружевных пуговиц. Обычно я стеснялась бы стоять почти голой перед зеркалом, пока три незнакомые женщины измеряют каждый квадратный дюйм моего тела… но с помощью Мистера Медведя я чувствую себя полностью уверенной в своей попке шестого размера и обильных чашечках С — даже стоя рядом с Хлоей, чья миниатюрная фигура могла бы заставить супермодель чувствовать себя настолько неуверенно, что она откажется обедать.
После обеда Октавия все больше раздражается, когда ее ехидные комментарии по поводу моей "полной фигуры" не вызывают ответной реакции. Она меняет тактику и, пытаясь спровоцировать меня, говорит об "отвратительном цвете орхидеи" моих волос. Выражение ее лица, когда я беспечно соглашаюсь покрасить волосы в более сдержанный коричневый цвет перед похоронами, поистине бесценно.
Мистер Медведь, сегодня вы — мой герой.
За ним следует Хлоя.
Уже почти четыре, когда нас наконец отпускают на целый день. Эффект от детеныша с добавлением КБР только начинает ослабевать. Хлоя соединяет свою руку с моей, когда мы выбегаем из салона, и ее лицо расплывается в довольной ухмылке.
— Каков вердикт?
— О, капитан, мой капитан! Я больше никогда не буду сомневаться в вас.
— Не за что. — Она смеется. — А теперь, может, мы пойдем найдем что-нибудь поесть? Я умираю с голоду.
— Кажется, у меня есть идея…
Десять минут спустя мы находимся в домашнем кинотеатре Локвудов, лежим на двух кожаных креслах и с трепетом смотрим на пятнадцатифутовый телевизор. Он настроен на галактический режим; море планет и созвездий плывет по экрану в медленном параде форм и цветов. Приглушенный свет создает впечатление, что вы парите в космосе среди звезд.
— Боже мой, какое вкусное печенье, — стонет Хлоя, откусывая кусочек. — Где, говоришь, ты их взяла?
— Патриция. Работает на кухне. Умеет обращаться с миксером.
— Как это возможно, что ты в этой семье всего пять минут, а персонал уже относится к тебе лучше, чем ко мне? За двадцать лет жизни в качестве падчерицы герцога Хайтауэра я ни разу не получала домашнего печенья с доставкой в номер.