Наследница для Чудовища
Подбегаю к деревянной табуретке, беру ее двумя руками и замахиваясь прицеливаюсь. Нет. У меня не хватит сил. Под настойчивые удары по ту сторону двери, я ставлю табурет у стены рядом с порогом.
На панике кружусь по кладовке, достаю десятилитровую кастрюлю. Основательную. Еще советского выпуска. И поварешку под стать. Поварешку я зажимаю в зубах, а кастрюлю переворачиваю днищем вверх. Я подхожу к табуретке и встаю на нее.
— Господь-Господь…
Через минуту дверь поддается и с грохотом падает внутрь комнаты. Замут перешагивает порог. Я дергаюсь, молниеносно надеваю кастрюлю на голову Чудовища. Вынимаю изо рта поварешку и с размаха бью по дну.
Эмин. (Замут).
Я открываю глаза оттого, что кто-то сдавливает мою руку. Оглядываюсь по сторонам и испытываю странное чувство. Мне оно не знакомо, зато я прекрасно считываю его с других. Страх. Острый, на грани безумия. Страх, пробирающий до костей. По щекам текут горячие слезы и солью проступают на губах.
Оглядываюсь по сторонам и вжимаю голову в плечи от оглушающей бомбежки.
— Эмин, сынок, поторопись! — в отчаянье молит женщина и насильно тянет меня по заваленной мусором улице. — Мы должны успеть принести хлеба тете Вале и дяде Мансуру. А еще поделиться с дедушкой Баширом со второго этажа. Не забыл?
Первые три секунды мне хочется спросить:, но потом по грудине, как лезвием полоснуло.
Изнеможденная и рано постаревшая женщина моя мать. У нее растрепаны волосы, а платье запылилось. Ей тоже страшно, но она продолжает вести меня через руины, стискивая мою маленькую ладонь, а второй крепко прижимает булку серого хлеба.
Среди хаоса, летающих над головами самолетов и разрывов бомб я узнаю Грозный.
Мы проходим мимо автобусной остановки, и я вижу чеченку с длинной косой, одетую в форму. У нее в руках автомат. Девушка молодая, лет восемнадцать.
Прячусь за мать, когда из-за проржавевшей будки с лавочкой вышаркивает лохматый старик похожий на бродягу.
— Она защищает Родину. Ты подрастешь — тоже будешь! — тычет на меня пальцем.
А мать ему отвечает:
— Хорошая девушка. Дай бог ей удачи!
Мы сворачиваем влево, и по центру двора я вижу разрушенный от снаряда дом. А под завалами старики лежат. Русские. Они еще с фашистами воевали. Теперь никто не может их достать. Нет техники, нет подъемного крана. А дом упал, этажи упали…
Мама насильно подводит меня так близко, а я не хочу, упираюсь. Я боюсь, что услышу их крики, и не буду спать никогда. Почти неделю люди страдают от их стонов, воплей, а спасти никак не могут. Рядом с домом на одной из плит горят свечки, расставлены граненые стаканы с водой и кусками хлеба. Очень страшно. Война.
Пересекая двор, мы заходим в открытый подъезд на первый этаж. Мать тайным ритмом стучит по створке обтянутой драной клеенкой и вскоре дядя Мансур открывает нам дверь.
— Саид сказал, танки опять вывели в город, — строжится худой седовласый мужчина. — Не отпускай больше Эмина смотреть на них. Добром это не кончится!
— Да кто же его удержит…
Мой отец солдат и сейчас на войне. Мы с мамой остались в однокомнатной квартире. С нами поселились соседи, которые боятся жить на высоких этажах. Всем тесно, и мы спим по очереди на одном диване. Зато у меня есть друг Салих. И сегодня мы снова сбежим. А еще мне грустно смотреть на мать ведь она дрожит.
— Мансур, это последняя булка. На заводе больше хлеба нет…
— Лейла раздобыла капусты.
И тут не выдерживаю я и взрываюсь от счастья:
— Ура! Мы будем есть капусту!
Вприпрыжку бегу на кухню, вижу своего друга Салиха. Ему, как и мне лет десять и рассуждаем мы именно на этот возраст. У Салиха тоже сбритые волосы на голове, чтобы не завшиветь. Сегодня друг особенно загадочный. Он жестом подзывает к себе и разворачивается спиной, что-то достает из кармана.
— Салих, где ты взял складной нож?
— Украл у дяди. Мы пойдем воевать, Эмин. Нужно защитить наших матерей!
В квартире стоит духота и потный смрад. Я усаживаюсь возле порога на пол и обнимаю свои разбитые коленки. Следует дождаться момента пока злой Мансур отвлечется, тогда мы с другом сможем уйти на войну. Через минут двадцать дядя шагает в сортир, и я с Салихом подобно вражеской пули вылетаю в подъезд. Нутро пылает от огня и драйва.
— Вместе до конца, Эмин!
— Конечно, друг!
С одним раскладным ножичком выбегаем на улицу. Пересекаем пустынный двор и через мгновенье падаем ниц на землю, прикрывая голову руками. Я глохну, мои глаза запорошило песком. Рот полон грязи, плююсь. Мы слышим гул от самолета, а после взрыв.
Осторожно привстаю на колени, протираю ладонями глаза. Не успели. Не смогли. Снаряд, сброшенный врагами, в хлам разбомбил наш дом. Мне десять лет, но это не мешает различать смерть. Много ее видел.
Поднимаюсь на ноги, молча смотрю на горящие развалины и черный столб дыма. Впервые в жизни мне не хочется плакать. Хлопаю ноющего Салиха по плечу.
— Мы отправимся в другой город вместе с беженцами. Все будет хорошо, Салих.
***
Я открываю глаза и чихаю от строительной пыли. Мне жарко и раскалывается башка от знойного солнцепека. Поправляю майку, повязанную на голове и дочерна загорелыми руками, беру стопку тяжелых кирпичей.
— Пошевеливайтесь, свиньи! — Орет жирный прораб и рожа борова как раз таки у него. — Чего уставился? Как тебя там?..
Лучше не вспоминай. Пидор. Я стискиваю челюсть и стараюсь его не замечать, а продолжать погибать на каторге за гроши.
Какой сейчас год? Начало двухтысячных. Сколько мне лет? Двадцать.
Я на стройке в окружении таких же уставших мужиков без документов и совсем нерусской внешностью в отличие от прораба. Но это единственное место, где можно заработать, не подтверждая личности и почти не нарушая закона.
— По-о-осторонись!
Я слышу грохот и знакомый голос друга Салиха. Подтаскиваю кирпичи к стенке будущего санатория, с хрустом выпрямляю спину, разминаю напряженные руки.
Салих запыхаясь, с бешеными глазами летит ко мне и плевать он хотел на прораба. На нем дорогая кожаная куртка и туфли из крокодиловой кожи. Он, пиздец, модник, хотя с темными делами Салиха немудрено.
— Эмин, брат, бросай все, мы уезжаем!
Салих останавливается возле меня и в порыве азарта пинает ведро с водой, чтобы показать кто здесь главный. Жирный прораб при виде моего друга натягивает каску на глаза и пятится. Я осуждающе смотрю на Салиха и чувствую жжение в стертых ладонях.
— Что на этот раз? Кого нагрел?
У нас было два пути после условной эмиграции из родного города и бродяжничества. Я пошел на стройку, Салих пустился в криминал.