Три секунды до

Приступ рвоты подбирается, как раз когда я оказываюсь рядом с унитазом. Том сгребает в руки мои волосы, и я снова блюю. Потом еще раз. И еще.
Когда это кончается, мы поднимается в спальню, временно назначенную моей. Рвота совершенно не принесла облегчения. Том укладывает меня на кровать и говорит:
– Я сейчас, держись.
Через минуту он возвращается со стаканом воды и таблетками. Протягивает мне четыре, говорит:
– Пей.
– Нет, мне надо идти…
– Да что ты заладила! Заткнись и пей! – раздраженно повторяет он.
– Все со мной нормально! – в том же тоне отвечаю я. – Мне надо идти! Это очень важно!
Я пытаюсь подняться, но Том легонько толкает меня в грудь, возвращая обратно.
– Слушай, думаешь, я не понимаю, что с тобой?! Не выделывайся и пей таблетки! – почти переходит на крик Том.
– Зачем мне так много аспирина?! – вскрикиваю я в ответ.
– Замолчи и не зли меня, – говорит он. – Чего ты такая упрямая, а? Я знаю, что делаю! Пей!
Я беру у него из рук таблетки и через боль проглатываю.
– Вот так. Умница. – Том гладит меня по ноге.
Его пальцы на моей ляжке – единственное, что не отзывается болью. Мне нравится… нравится его рука и то, как он дотрагивается до меня.
– Том, мне так плохо… – хнычу.
– Я знаю. Я вижу, малышка. Я понимаю. Терпи, слышишь? Терпи.
– Умоляю, только не уходи…
Том кивает.
– Обними меня… – говорю.
Он подается вперед и ложится сверху, обхватывая руками. Я цепляюсь за него, как за спасательный круг. Носом утыкаюсь в пространство между ухом и шеей. Его щека колется. От близости с ним сердце стучит еще сильнее, чем до этого, но мне становится спокойнее. Я отвлекаюсь на его запах.
– У тебя сильный жар, – слышу я откуда-то издалека, – скоро станет лучше.
Том баюкает меня, гладит по спине. Я мычу что-то невнятное, вжимаясь в него. Постепенно температура спадает, с меня выходит столько пота, что одежда промокает. Я прижимаюсь к Тому сильно и долго, и он держит меня, не отпуская ни на секунду.
Но потом становится больно. Еще больнее, чем до этого. Я ощущаю в мышцах и костях такую резь, словно внутрь меня закачали бензин и подожгли.
– Отпусти, отпусти меня… – шепчу я словно не своим голосом.
– Что? – Том отстраняется от меня. – Что болит?
– Все… мышцы, – говорю я, а потом протяжно вою, переворачиваюсь и хватаюсь за простыню.
Я не знаю, за что взяться. Болит все, невыносимо сильно, хочется ударить себя или порезать – что угодно, лишь бы не чувствовать это.
– Вставай. – Том переворачивает меня, я брыкаюсь.
– Нет! Больно! Не хочу!
– Мне насрать, что ты хочешь, а что нет, либо сама поднимешься, либо тебя подниму я, – твердо говорит Том.
Я противлюсь, но он от своих слов не отказывается: берет меня, словно мешок с картошкой, закидывает на плечо и тащит в ванную. Там, прямо в одежде, опускает в душевую и включает холодную воду. Она льется на голову, волосы, плечи, потом спускается леденящими струйками по всему телу. Отрезвляет. Я опускаю лоб на колени.
– Лучше? – спрашивает Том.
Я киваю. Он садится перед душевой на корточки. Говорит:
– Бельчонок, ты справишься.
Мое лицо пронзает болезненная гримаса. Том вздыхает, говорит:
– У меня кое-что есть…
Я поднимаю голову, взглядом следую за ним: он подходит к шкафчику над раковиной, открывает его и достает оттуда желтую баночку с таблетками.
– Что это? – спрашиваю.
– Транквилизаторы. Мои таблетки от биполярки.
– Это поможет?
Том кивает, нехотя открывая банку, смотрит в нее, раздумывая, а потом достает одну капсулу и отдает мне. Я проглатываю ее без воды.
И спустя время чувствую – да, помогает. Боль отпускает, сразу же становится холодно. Я вылезаю из душа, и Том приносит мне сухую одежду.
Я не понимаю, что со мной. Все мышцы расслабляются, из-за чего становится сложно двигаться. Я прикладываю усилия, чтобы переодеться и не свалиться на пол. Меня шатает, клонит в сон.
Когда выхожу, Том снаружи, под дверью. Все, что у меня получается, это сказать ему:
– Какая жесть.
А дальше я успеваю только доползти до кровати, потому что глаза закрываются прямо при ходьбе. Кажется, меня вырубает за несколько секунд то того, как я успеваю лечь.
 
* * *
Берег залива Сан-Франциско освещен теплым розовым светом. Я сижу на песке и смотрю, как солнце медленно погружается в океан. Я до сих пор не оправилась после убийственной таблетки, которую дал мне Том. Чувствую себя словно в вакууме – внешний мир меня абсолютно не касается. Необычно смотреть на все стороны. Ничего не трогает, ничего не интересует. Это так он живет на своих лекарствах? Лучше уж мотаться от мании к депрессии, чем вообще ничего не чувствовать, а только таращить глаза и переставлять ноги.
Когда я проснулась, Тома не оказалось дома, и в первую очередь я побежала за наркотой. А когда оказалась в нужном месте, обнаружила, что трейлера Алисы и Скотта здесь больше нет. Они уехали. Где теперь, я не знала. Алиса всегда говорила: «Никогда не звони мне, слышишь? Тебе нельзя мне звонить». И я не звонила. Только писала. Я написала уже сообщений пятьдесят, но она не отвечает. И сейчас мне почти все равно, но я точно знаю, что если ломка начнется снова, то я умру. Просто умру.
Ломка. Я будто бы слишком легко приняла этот факт. Меня ломало. Том это видел. Но если честно, сейчас мне абсолютно плевать.
Я поднимаюсь и ухожу. Мне нужно достать наркотики. Только как это сделать? Мой новообретенный приятель-наркоман Скифф за решеткой. Все остальные, по-видимому, тоже. Единственная, кто остался… Стейси. Я вспоминаю про Стейси.
А еще я вспоминаю, что Стейси – подруга Скиффа. И она единственный его друг, которого я знаю. Наверное, мне стоит рассказать ей, что с ним случилось.
В тот вечер, когда я пришла в злополучный дом, она упоминала о забегаловке, в которой работает. Не без труда я выуживаю из воспоминаний название. Найти нужное место оказывается легко. Я молюсь всем богам, чтобы Стейси была на работе, и мои молитвы слышат.
Когда я захожу, она всматривается в меня и восклицает:
– Белинда! Как я рада тебя видеть!
Выбежав из-за барной стойки, здоровается и обнимает.
– Стейси… кое-что случилось.
Она сводит брови.
– Не пугай меня. Что-то серьезное?
– Очень серьезное. Если честно, я не знаю, как подступиться.