Лето волонтёра

— Кто ты? — спросил я.
Нет, ответа не было.
Только ироничная мысль: «А кто ты?»
— Я Максим Воронцов, — сказал я упрямо. — Я человек. Надеюсь, неплохой, но человек. Я не умею всех любить, я знаю, что все разные и не все достойны любви.
«Кто ты?»
— Я твоя основа, — произнёс я в полутьму. — Но не знаю, почему.
«Тогда меня не будет. И ничего не будет».
Вот так я с Высшим ещё не разговаривал. Я уже не сомневался, что это он, что это его голос звучит во мне. Но теперь он не приказывал, не требовал, он говорил негромко и спокойно, как я с Кариром, когда мы слились.
— Ты уже есть.
«Я есть и меня нет. Я лишь вероятность. Шрёдингеровский Высший. Квантовая пена на ткани бытия».
— Как это?
«Слишком сложно. То, что я говорю тебе, лишь аналогии».
— Почему ты не можешь просто объяснить? Кто я, кто ты? Что за опасность грозит всему живому, если Милана победит?
«Если я скажу, возникнет парадокс. Слишком значительный даже для меня. Я исчезну, а может быть, исчезнет вся Вселенная».
Я подумал.
— Но ты вмешивался.
«Защищая себя, а не помогая себе родиться».
— Защищая… Наська думает, что ты защитник.
Высший молчал. Тогда я собрался с духом и спросил:
— Лихачёв жив?
«Ты мог бы отправить его на смерть?»
— Нет!
«Значит, он жив».
— Верни его!
«Вернул».
— А все остальные?
«Большая их часть не была достойными людьми».
Да уж, хорош защитник…
Я лежал и разговаривал с голосом в своей голове. Обычно такие вещи повод для визита к врачу, но в моём случае всё ещё хуже. Как там спрашивал Андрей, «голос изнутри или снаружи»? В моём случае изнутри. Интересно, что хуже…
— Мне всегда помогало поговорить с Андреем, — сказал я, размышляя. — Он как-то так читает стихи, что начинаешь понимать…
Высший не ответил.
— А в этот раз ничего не прочитал, — продолжил я. — Даже Агнию Барто…
Хотя нет! Он же прочитал пару строчек! Этого, индуса… Тагора или Тахира…
Я прошептал, слова вспомнились неожиданно легко:
— О, всеединство разума, духа и бренной плоти!
Тайна жизни, которая в вечном круговороте…
Высший молчал.
Сердце застучало в груди. Я сглотнул пересохшим ртом. И начал дальше читать стихи, которых никогда в жизни не слышал:
 
 
 
От века не прерывается, исполненная огня,
 
В небе игра волшебная звездных ночей и дня.
 
Вселенная воплощает тревоги свои в океанах,
 
В скалах крутых — суровость, нежность — в зорях багряных.
 
Сплетенье существований, движущихся повсюду,
 
Каждый в себе ощущает, как волшебство и чудо.
 
Сквозь душу порой проносятся неведомых волн колебания,
 
Каждый в себе вмещает вечное мироздание… [15]
 
 
Высший молчал.
Мне должно было стать легче?
Я должен был понять, что и к чему?
Да что «неведомых волн колебания», что «квантовая пена» — это лишь слова, они ничего не объясняют!
— От века не прерывается исполненная огня, в небе игра волшебная… — произнёс я.
Высший молчал.
— Я знаю, кто я такой, — прошептал я. — И кто такой ты.
Будто что-то вздохнуло во мне: огромное, могущественное и одинокое.
— Не бойся, — сказал я. — Теперь мы вместе. Мы справимся. Будет трудно, но справимся. Только… не смей больше никогда меня отключать! Ясно?
«Договорились», — ответил Высший.
Я встал. Глянул на скомканный плащ, увидел информационный канал, тянущийся в глубины космоса — к коллективному разуму Продавцов. Погрозил плащу пальцем.
На том конце запаниковали. Плащ вздрогнул и попытался уползти под кровать. Я дотянулся, набросил его на плечи. Пусть смотрят.
Я переместился на два этажа выше, в свою старую детскую, теперь отданную Наське.
Она сидела на кровати при свете бра и, высунув язык, красила ногти на ногах ярко-алым лаком.
При моём появлении Наська одновременно вытаращила глаза, попыталась спрятать пузырёк с лаком и негодующим шёпотом спросила:
— Тебя стучаться не учили? Между прочим, это моя комната, а я — девочка! Вдруг я была неглиже?
— Я же знал, что нет, — садясь на край кровати, ответил я. — У мамы лак спёрла?
Наська кивнула и с гордостью произнесла:
— «Шанель»! Он засох, я его сама ацетоном развела… Ты сейчас Высший?
— Раз уж появился из ниоткуда… — уклончиво ответил я.
— Высший, — кивнула Наська. С гордостью сказала: — У меня подруга — Высшая, и брат — тоже Высший. Во мне обязательно прорежутся неслыханные таланты, вот увидишь… Ты защитник?
— Ну… более-менее… — опять ушёл я от ответа.
— Колись! — потребовала Наська.
— Не скажу.
— Я сейчас позову ма… бабушку!
— Не позовёшь, тебе за лак попадёт, — усмехнулся я. — Ацетоном всё провоняла, окно открой.
— Кто ты?
Я загадочно улыбнулся, поцеловал её в лоб. Сказал:
— В любом случае ты помогла, спасибо. Ложись спать.
И переместился очень, очень далеко от Медвежьего переулка, Москвы и вообще родной земли.
Собственно говоря, земли здесь никакой не было.
Только вода.
Зато здесь был день и ярко светило солнце.
Я прищурился. По привычке, конечно. Не думаю, что меня сейчас ослепил бы свет ядерного взрыва.
Если бы я был географом, сказал бы, что нахожусь в точке с координатами 48 градусов 52 минуты южной широты и 123 градуса 23 минуты западной долготы.
Будь я романтичным географом, сказал бы, что нахожусь в точке Немо — самом удалённом от людей месте на планете Земля. До ближайшего островка под названием Дюси было две тысячи шестьсот восемьдесят восемь километров, впрочем, даже этот остров являлся необитаемым.
Будь я космонавтом из прежних времён, пролетал бы над этой точкой на высоте четыреста километров и грустно вздыхал, глядя на просторы Тихого океана — в точке Немо люди затапливали космические станции, грузовые корабли и спутники.