Жилье по обману

Лара знала, о каком пути речь. В последнее время Петр Иванович необычно часто цитировал знаменитое некрасовское: «И пошли они, солнцем палимы, повторяя: «Суди его бог» — при этом выражение лица у него было непримиримое, словно с классиком русской литературы доктор физико-математических наук был решительно не согласен и божьего суда дожидаться не собирался.

Исковое заявление они с Ларисой Сергеевной отнесли в суд вместе. Это был их новый план. Хотелось верить — на сей раз действительно толковый.

Поздний вечер — мое любимое время суток. За исключением разве что воскресного, изрядно подпорченного ожиданием скорого начала рабочей недели.

Поздним вечером буднего дня, распихав все свои дела, я наконец могу немного побыть наедине с собой… Или вот с Говоровым, который уже неделю звонит мне ровно в 22.00, как по расписанию.

— Леееена, — тянет он вкрадчиво. — Ну чем ты там опять шуршишь? Опять взяла дела на дом? Отложи ты уже бумажки, побереги глаза и мозг.

В голосе Говорова приблизительно в равных пропорциях смешались нежность и укоризна. Я заслушалась.

Голосу Говорова аккомпанирует не бумажный шелест, а шум набегающих волн. Я знаю, Никита сидит на большом камне у края прибоя — летом мы там сиживали вместе, тесно обнявшись и молча глядя в морские дали. Закат давно отгорел, но линия горизонта все еще слабо подсвечена бледно-розовым, и луна такая желтая, маслянистая и ноздревато-твердая, как кусок отличного швейцарского сыра… Ой, теперь еще и сыру захотелось…

Я вздохнула.

— Ну что у тебя опять? — сочувственно спросил Говоров.

— Иски обманутых дольщиков к застройщику, который деньги с людей взял, а квартиры им не дал, — доложила я.

— У-у-у-у… Тухлое дельце.

— А Плевакин сказал — многообещающее.

— Так это одно и то же, в смысле — вони может быть много. И грязи, и шума… Это ж политика, Лен, — Никита вздохнул.

— В таком ключе я об этом не думала, — призналась я.

— И напрасно. Для нашей большой страны ситуация с обманутыми дольщиками — вопрос государственной важности. Ты знаешь, сколько их у нас таких?

— Ну откуда? У меня тут всего четверо…

— Ха, четверо! — Говоров фыркнул. — Помнится, перед выборами в Государственную думу шестого созыва специально данные собирали, так вот на тот момент, чтоб ты знала, в России было не менее восьмисот тысяч обманутых дольщиков!

— Ого!

— Ага! Думаю, сейчас их еще больше, потому что обманутые дольщики все появляются и появляются, как бы ни ужесточалось законодательство.

— Восемьсот тысяч — это же целая армия! — я поежилась.

— Ну! А я о чем? Представь, сколько разных деятелей заинтересованы в том, чтобы создать себе на этом политический капитал… Так что ты, это… — Судя по звуку, Никита яростно почесал в затылке. — Будь осторожна и Эммануиловича слушайся, у него чуйка ого-го какая и связи тоже. Сама-то ты что обо всем этом думаешь?

— Я думаю, что это сущее свинство — так поступать с людьми! — с пол-оборота завелась я. — Они последнее отдавали, чтобы купить квартиры!

— А что за люди, понаехавший молодняк? — уточнил Никита.

Резонно уточнил, по статистике, чаще всего бюджетное жилье в Москве покупают молодые семьи из провинции.

— Да разные люди, — устало ответила я, свободной рукой потирая глаза. — И молодые, и старые, и приезжие, и москвичи… У меня по этому делу четыре иска, и ни один из них не подал какой-нибудь олигарх, все истцы — такие, знаешь… Нормальные. Далеко не зажиточные.

— Зажиточные в такие истории не влипают, — согласился Говоров. — А если влипают, то не слишком страдают — не последнее же теряют. Вот, кстати, про последнее! Я вчера виноград с беседки снял, припозднился, конечно, да все руки не доходили. И знаешь что?

— Что? — послушно повторила я, прекрасно понимая, что Никита пытается отвлечь меня от безрадостного дела, и позволяя ему это, потому что мне и самой очень хотелось отвлечься.

— Ягоды уже завяливаться начали, вот что! Как думаешь, они еще годятся на вино? Или не стоит и пытаться их давить, оставить так и насушить изюма? Это «Изабелла», она с косточками, но вкуснющая — м-м-м!

— А что рекомендует по этому поводу знатный специалист — твой сосед?

— Это Васек-то? — Говоров хмыкнул. — Ну, он знатный специалист в основном по части употребления алкоголя, причем весьма крепкого, экспертом по домашнему виноделию я бы его не назвал, вот самогонку он гонит отличную, это да…

Тут Никита замолк и чем-то хлюпнул, потом звякнул, и я насторожилась:

— Говоров! Ты там не спиваешься, нет?

— Нееееет, что ты! — снова вкрадчиво протянул Говоров, и на этот раз в его голосе в равных пропорциях смешались хитрость и веселье. — Брось, Лен, когда мне тут спиваться? Вчера я арматуру наверх поднимал, сегодня месил бетон и ставил направляющие на фронтоне, завтра куплю плиты ДСП и крепеж, начну обшивать… Или нет, сначала фанеру покрашу, потом уже поставлю…

Говоров начинает вдохновенно рассказывать о своих трудовых свершениях и планах, и я с удовольствием слушаю его, хотя у меня довольно смутное представление о строительных процессах, я даже слова не все понимаю…

Я как раз собиралась уточнить, что такое «циркулярка», не единожды упомянутая рассказчиком с большим одобрением, когда мне в ухо громко звякнуло — поступила эсэмэска.

Я отклеила телефон от головы, посмотрела на дисплей и перебила Говорова с его циркуляркой, чем бы она ни была:

— Никит, извини, у меня тут Таганцев…

— Что? Где? — голос в трубке заледенел.


— Ой, ну не в постели же! — неуклюже отшутилась я. — В трубке! Сообщение мне сейчас прислал: «Надо поговорить».

— Ну, поговорите, конечно, отчего же среди ночи не побеседовать с хорошим человеком, — покладисто согласился Говоров, но по голосу было слышно — он надулся.

— Я потом тебе перезвоню, — пообещала я и, не дожидаясь ответа, сменила собеседника.

Лейтенант Таганцев — человек на редкость здравомыслящий и при этом для опера удивительно деликатный, он не стал бы эсэмэсить мне в одиннадцатом часу вечера без серьезной причины. Я не забыла, что сама же просила его разузнать насчет соседнего недостроя, и встревожилась: что такое он мог разведать? Может, завтра мужики в спецовках не свет с водой нам отключат, а вообще атакуют дом бульдозерами?

— Костя, привет! — быстро произнесла я, торопясь выяснить причину позднего звонка. — Что-то случилось?

— Не исключено, — ответил Таганцев озабоченным голосом. — Ты, Елена Владимировна, с сестрой своей давно общалась? В курсе ее странных дел?

— Странных дел? — повторила я, ощущая побежавший между лопаток холодок.

Господи, что там Натка снова натворила? Сколько мы прожили без эксцессов, пару месяцев? Да, для нее это долго…

— Знаешь ее подругу, Галину Плетневу? — спросил Таганцев.

— Не помню такой, а что?

— А то, что Наталья наша Владимировна звякнула мне нынче в дикой тревоге за эту самую Плетневу. Она, мол, куда-то сгинула, может, ее убили вообще, нет ли чего такого в полицейских сводках…

— Почему же сразу убили-то? Она что, из какой-то группы риска, эта Плетнева?

— Твоя сестра сказала — на нее уже недавно покушались, едва не грохнули.

— Боже мой! С кем это Натка связалась?!

— Вот и я о том же. Я, конечно, сводочки посмотрю и справочки наведу, но ты бы тоже разузнала, что там за подруга такая подозрительная, — посоветовал Таганцев. — А то ведь знаешь, как говорят: «С кем поведешься, с тем и наберешься»…

— Спасибо за сигнал, будем работать, — ответила я и снова сменила телефонного собеседника.

Вернее, попыталась: Натка, которой я постоянно звонила, не брала трубку. У нее все время было занято.

Это показалось мне странным, — многочасовая болтовня по телефону среди многочисленных Наткиных «маленьких женских слабостей» до сих пор не числилась.

— Да что же у тебя там происходит? — пробормотала я, соображая, что делать.

Может, ничего? Надо отпустить ситуацию и она сама как-нибудь разрулится? Утром созвонюсь с сестрой или заеду к ней перед работой… Ага, а она до утра натворит еще дел, потом не расхлебаем…

Я отправила сестре эсэмэску: «Натка, позвони мне!» — потом продублировала это сообщение в ватсап и в мессенджер «Фейсбук». Подождала пять минут — никакой реакции. Я прошлась из угла в угол, вздохнула:

— Делать нечего! Придется выпускать засадный полк, — и набрала памятный с детства номер.

— Алёу? — после пятого гудка откликнулся знакомый голос — дребезжащий, но бодрый, как надтреснутый колокольчик, и жутко раздражающий.

— Здравствуйте, дорогая Вера Марковна! — произнесла я громко и нарочито радостно. — Это Лена Кузнецова, внучка Анны Петровны, помните меня?

— Ой, Ленусечка! — обрадовалась давняя бабушкина врагиня — соседка по лестничной площадке.

Во времена моего детства Вера Марковна и Анна Петровна то и дело конфликтовали. Причина, мне думается, заключалась в разительном несходстве менталитетов. Вера Марковна была классической бдительной «бабкой с лавочки» и все свободное время проводила в наблюдениях за соседями, их гостями и просто прохожими. От ее зоркого ока ничто не могло ускользнуть, и мало кому удавалось пройти мимо Веры Марковны, не получив попутно нелестную характеристику и пару-тройку рекомендаций по улучшению поведения, внешнего вида и образа жизни. Наша же с Наткой бабушка в чужие дела никогда не лезла, любых разборок чуралась и нездоровое любопытство соседки откровенно осуждала.

Удивительно, но после смерти нашей бабушки Вера Марковна почему-то решила нас с Наткой опекать, и мне, помнится, стоило большого труда удерживать ее на расстоянии и при этом не ссориться. Как знала, что бабка еще пригодится!

Натка же, отродясь не страдавшая избытком дипломатии, попросту не обращала на соседку внимания. С годами это стало несложно: одряхлев, Вера Марковна прекратила часами просиживать на лавочке у подъезда, оборудовав себе наблюдательные пункты у окна в кухне и у дверного глазка. У окна она торчала днем, под дверью — ночью. У бабки давно уже была стойкая бессонница, так что я не боялась разбудить ее поздним звонком.

— Как ты, Ленусечка, как твоя дочечка, замуж еще не вышла? — спросила Вера Марковна, не уточнив, чье именно замужество — мое или Сашкино — ее интересует.

— У нас все хорошо, — ответила я коротко. — А как вы, Вера Марковна? Как ноги?

— Да ползаю еще кое-как…

Бабуся определенно кокетничала. Натка рассказывала мне, что недавно застала ее подслушивающей с граненым стаканом под дверью соседей и вспугнутая Вера Марковна унеслась к себе со скоростью младой газели.

Я вздохнула, понимая: Натка, если с ней все в порядке, не простит мне того, что я сейчас сделаю.

— Вера Марковна, вы не могли бы постучаться к Наташе? Что-то я ей никак дозвониться не могу и беспокоюсь…

— К Натусечке? Ну конечно же! — с готовностью отозвалась соседка.

Я услышала, как загремели замки и засовы, затопали по лестничной площадке с гулким отзывчивым эхом тяжелые ноги в ботах. Потом стало тихо.

— Ну что там? — не выдержала я.