Зажечь небеса

И спуститься к самому центру земли

Я готов – ты лишь пожелай.

Хоть до края света дойду для тебя,

А захочешь – отправлюсь за край.



Мои руки связаны за спиной,

Я не мог набраться отваги.

Куда крепче цепей и веревок любых

Кандалы из чернил и бумаги.





Мои слезы упали на страницу, смешавшись с высохшими слезами Уэстона. Я прижала тетрадь к сердцу и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, потом посмотрела, нет ли стихов на следующих страницах, но они были пусты. Только одна надпись, сделанная неровным почерком, как будто у человека, который это писал, тряслись руки.

Отем,

Это и всё остальное написал Уэс. Для тебя.

К



Тетрадь хранила прекрасные слова Уэстона, а слова Коннора подтверждали правду, и они были весомее любого извинения или признания. Стихотворение и подпись под ним наконец-то освободили меня от игры, связавшей нас троих. Любовь к этим двум мужчинам окатила меня и пролилась теплыми слезами. Я любила Коннора, и часть меня всегда будет его любить, но Уэстон…

Боже, любовь к нему нельзя было выделить в какую-то часть, она стала моей сутью. Я задохнулась от силы этой любви. Теперь я без смущения и сожаления вспоминала время, проведенное с Уэстоном – месяцы, недели и мгновения, которые мы провели вместе.

Она настоящая.

Любовь, о которой Уэстон написал в этой тетради, скрепленная слезами и кровью… Она настоящая.

И она принадлежит нам обоим.

Нужно пойти к Уэстону. Я положила тетрадь на столик, потом, поразмыслив, взяла ее, отнесла в спальню и положила на кровать. Тетрадь терпеливо ждала, пока я приму душ, оденусь и причешусь. Я поцеловала тетрадь, положила в сумку и вышла из квартиры.





Глава тридцать первая

Уэстон




По оконному стеклу монотонно барабанили тяжелые капли дождя. Я сидел на диване и таращился в телевизор, вспоминая другой дождь. В тренировочном лагере лило как из ведра, так что я промок до костей, пока выполнял отжимания, а сержант-инструктор Денрой орал мне в ухо, дескать, я безмозглый кусок дерьма.

«Он не ошибся, Носочный Мальчик».

– Заткнись, – пробормотал я.

Этот внутренний голос уже сидел у меня в печенках. Я сожалел о тех словах, которые бросил в лицо Коннору, и ненавидел себя за всю ту ложь, которой потчевал Отем, в то время как настоящие, искренние слова, порожденные моим сердцем, лежали на поверхности, ждали, что я их произнесу или запишу.

Я написал очень искреннее стихотворение, посвященное Отем, но оно осталось в Сирии. Те слова пропали, и мне их не вернуть, не повторить, потому что когда я их записывал, они пропитались моими слезами и кровью.

Я смотрел бейсбол, когда зазвонил мой мобильный: на экране высветился незнакомый номер.

– Уэс Тёрнер?

– Да?

– Это Иэн Браун.

– О, здрасте, тренер.


– Ты хорошо себя чувствуешь? – Голос у тебя какой-то простуженный.

– Нет, я в порядке.

– Отлично, потому что в субботу ты мне нужен здоровый и готовый к бою.

– Отборочные? – Я нахмурился. – На последней тренировке вы сказали, что я еще не готов.

– Ты и не готов. – Тренер хохотнул. – Твои навыки управления коляской далеки от совершенства, мягко говоря, но ты быстрый, а мне нужна скорость. Зак потянул запястье, так что он выбывает, а ты в деле. Готов к борьбе?

«К чему ты готов, Носочный Мальчик? К гонке в инвалидной коляске? На глазах у толпы?..»

– Я в деле, – ответил я. – Я это сделаю.

– Отлично. Тренировки во вторник и в четверг, как обычно. Вне зависимости от погоды – хотя, надеюсь, она будет хорошей.

– Увидимся во вторник, тренер.

Охватившее меня радостное предвкушение быстро сошло на нет. Неужели теперь моя жизнь станет такой? Плохие дни будут еще хуже, а хорошие будут омрачены отсутствием Отем? Всё то же самое, только чуточку хуже? Потому что я сам разрушил наши отношения.

В памяти всплыли слова профессора Ондивьюжа:

«Ты должен бороться за себя, за того, кто ты есть. В конце концов, борись за себя и за свою любовь. За ту, кого ты любишь».

Я переключал каналы, пытаясь понять, как можно бороться за тех, кого любишь, не навредив им.

По кабельному шел «Гражданин Кейн»[9]. Я взял телефон и заказал пиццу, потом перебрался с дивана в инвалидное кресло, подъехал к двери и положил на столик двадцатку, заехал в ванную комнату, помочился и вернулся обратно на диван.

Смеркалось, из-за дождевых облаков ранний вечер казался ночью. Свет исходил только от экрана телевизора, черно-белые кадры зловеще поблескивали.

В дверь постучали.

– Открыто! – крикнул я, не оборачиваясь. – Просто оставьте на столе. Деньги там же.

– Спасибо, но я здесь не ради денег.

Мое сердце остановились, а потом сорвалось с места в карьер, я повернулся и увидел Отем.

– Можно войти?

Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Девушка сняла куртку и повесила на вешалку.

На ней было темно-синее платье до колен, дождевые капли в рыжих волосах поблескивали, как бриллианты.

– Привет, – сказала Отем, открывая сумочку.

– Привет.

Я увернул звук в телевизоре и уставился на Отем. Боже мой, оказывается, до сих пор я просто умирал от необходимости увидеть ее лицо. Несколько секунд я впитывал ее образ, потом наконец обратил внимание на тетрадь, которую девушка держала в руках.

«Моя тетрадь».

У меня перед глазами мгновенно всплыли воспоминания о том, как я записывал свое последнее стихотворение в Сирии, в ушах загремели взрывы, пронзительные крики и выстрелы. Рядом взорвалась граната, расколовшая мою жизнь и в то же время спасшая меня. Секунды, в течение которых я совершал свой последний забег на двух ногах, которыми больше никогда не смогу воспользоваться. Тетрадь с посвященными Отем словами лежала у меня за пазухой, под сердцем, пока я бежал спасать своего лучшего друга.

– Я думал, она потерялась, – сдавленно проговорил я.

– Так и было. А теперь она нашлась.

Отем присела на корточки возле моих ног и протянула тетрадь мне. В ее глазах светилась доброта и…

«Прощение?»

Я не смел надеяться. С другой стороны, разве она пришла бы ко мне, если бы не простила?

Дрожащими пальцами я открыл тетрадь и стал читать стихотворение вслух. Слова, написанные в жаркой и душной пустыне, звучали не менее искренне в этот сырой, дождливый вечер.

– Посмотри на обороте, – подсказала Отем.

Я перевернул страницу и увидел надпись, накорябанную дрожащим почерком Коннора – там он своими собственными словами говорил правду. В груди у меня словно завязался тугой узел, я судорожно вздохнул и сказал:

– Это правда. Всё это я написал для тебя. И я прошу прощения. – Я сгорбился, судорожно сжимая в руках тетрадь. – Мне так жаль, что я тебе не признался…

Я почувствовал, как диванные подушки прогибаются: Отем присела на диван, поджав под себя ноги, и обняла меня. Мне показалось, я прямо сейчас умру от этого прикосновения. Ее прощение засияло, как восход солнца после темной, непроглядной ночи, и впервые за долгое время в моем холодном мирке стало тепло.

Я обнял ее и заплакал. Тело Отем под моими руками дрожало от рыданий. Когда она отстранилась, из ее глаз текли слезы, но взгляд был твердым, голос звучал нежно, но уверенно.