Второй взгляд

— Есть вещи, о которых лучше не говорить, — тихо произнесла Руби.

Что ж, принуждать ее было бы жестоко, вздохнул про себя Росс. Попытка не удалась. Взяв медицинский халат, он направился к выходу. У двери обернулся:

— Но, может быть, держать их в тайне — это еще хуже.

Голос Руби заставил его остановиться:

— Кому понадобилось ворошить прошлое?

Рассказывать о планах по застройке участка, протестах абенаки и расследовании, которое проводил Илай, не имело смысла.

— Мне, — просто ответил Росс.

— Ну что ж… Мне тогда было четырнадцать лет. Я работала в доме Спенсера Пайка. Сисси Пайк исполнилось восемнадцать, ее муж был на восемь лет старше. В ту ночь они крепко повздорили, и у нее начались схватки, хотя до конца срока оставалось еще недели три. Через несколько часов она родила девочку, совсем крохотную. Когда девочка умерла, миз Пайк от горя слегка повредилась в уме. Муж запер ее в комнате. Я была так напугана всем этим, что схватила кое-что из своих вещей и убежала прочь. — Морщинистые пальцы Руби теребили край одеяла. — Потом я узнала, что в ту ночь миз Пайк была убита.

— Вы видели ее мертвой? — спросил Росс. — Вы видели мертвым ребенка?

Руби несколько раз открыла и закрыла рот, будто подбирая слова. Щеки ее порозовели, один из приборов стал пикать быстрее, чем прежде.

Дверь распахнулась.

— Бабушка? С кем это ты разговариваешь?

Росс повернулся, хотел что-то сказать — и замер. Перед ним стояла Лия Бомонт-Пайк.





Глава 11




— Кто вы такой и что здесь делаете? — сердито спросила Лия.

Или это была не Лия?

Не дожидаясь ответа, она выскочила в коридор и позвала медсестру. Палата внезапно наполнилась людьми, окружившими кровать Руби. Судя по всему, они пытались убедить друг друга, что признаков повторного инфаркта у пациентки не наблюдается. Лия напряженно вслушивалась в их разговор, обилие медицинских терминов, похоже, не представляло для нее трудности. Наконец прибор запикал в обычном ритме, сообщая, что кризис миновал. Лия устало опустила плечи и разжала судорожно сжатые кулаки.

Росс, никем не замеченный, выскользнул из палаты. Нет, конечно, это не Лия. Она бы сразу его узнала. К тому же, приглядевшись, он заметил некоторые различия. У этой женщины волосы длиннее, они сильно вьются и имеют скорее медовый, чем пшеничный оттенок. Судя по тонким морщинкам у рта, она значительно старше Лии. К тому же у нее есть дочь, девочка лет восьми-девяти. Но глаза у нее в точности такие, как у Лии, — огромные, карие. И тоже полны печали.

Она слишком молода, чтобы быть дочерью Сесилии Пайк. Но подобное сходство, несомненно, свидетельствует о близком родстве.

Дверь палаты распахнулась, оттуда потянулась вереница докторов и медсестер в белых халатах. Росс подошел к дверям.

— Это мой старый друг, — донесся до него голос Руби.

В следующую минуту кто-то захлопнул дверь, лишив Росса возможности услышать продолжение разговора.

Но и того, что он слышал, было достаточно, чтобы понять: Руби Уэбер способна на ложь. Она солгала, назвав его своим другом.

И она солгала, сказав, что ребенок умер.



В полиции Шелби узнала, что заявление о пропаже человека можно подать лишь в том случае, если он отсутствовал более двадцати четырех часов. Она узнала также, что в окрестностях Берлингтона проходит пять автомобильных магистралей, а из местного аэропорта можно улететь в Чикаго, Питсбург, Филадельфию, Нью-Йорк, Кливленд и Олбани.

На сегодняшний день 2100 человек числились без вести пропавшими.

Ее брат был одним из них.

Записку, которую оставил Росс, Шелби практически не выпускала из рук, и чернила отпечатались у нее на ладони как знак потери. Илай, примчавшийся после ее звонка, пообещал, что лично прочешет весь Комтусук и заставит копов в Берлингтоне рыть носом землю. Но Шелби твердо знала: если ее брат не хочет, чтобы его нашли, он способен стать невидимым.

Когда они еще учились в школе, какой-то парень, игравший за школьную футбольную команду, совершил самоубийство, прыгнув в ущелье. Новость облетела все газеты, в вестибюле школы установили портрет погибшего, у которого выросла гора цветов и мягких игрушек. Росс захотел посмотреть на место, где это случилось.

«Господи, — сказал он, стоя на вершине и глядя на острые камни внизу, — если этот парень решил покончить с жизнью таким способом, значит она здорово ему надоела».

«А какой способ выбрал бы ты?» — спросила Шелби, охваченная болезненным любопытством.

Теперь ей трудно было поверить, что когда-то они говорили о подобных вещах столь легкомысленно. Ей не удавалось вспомнить, что ответил Росс, хотя она напрягала память так сильно, что у нее разболелась голова. Что он предпочел бы — пистолет, нож, снотворные таблетки, прыжок с железнодорожного моста? Может, он считал, что лучше всего свести счеты с жизнью, заперевшись в убогом номере какого-нибудь придорожного мотеля? Или в своей машине?

Когда после очередной попытки самоубийства Росс лежал в больнице, Шелби пришла его навестить. Росс, одурманенный лекарствами, вряд ли запомнил произошедший между ними разговор.


«Если ты рыба, у тебя не получится жить на суше, сколько ни пытайся», — сказал он тогда.

Телефонный звонок отвлек Шелби от воспоминаний. Выскочив из комнаты Росса, она бросилась в свою собственную.

— Шелби!

— Илай? — откликнулась она. Сердце ее упало.

— Он не звонил?

— Нет.

— Понятно… Значит, скоро позвонит. Не будем занимать линию.

Шелби не стала спрашивать, на чем основана его уверенность. Она обрадовалась. Илай не привык бросать слова на ветер.

— Хорошо, — сказала она и повесила трубку.

Обернувшись, Шелби увидела в дверях Итана. Вид у него был несчастный.

— Это все из-за меня, — пробормотал он.

Шелби похлопала по кровати, приглашая сына сесть рядом:

— Поверь мне, Итан, ты тут ни при чем. Раньше я тоже обвиняла себя. Корила себя за то, что бессильна помочь Россу.

— Нет, я не о том… — Лицо Итана жалобно сморщилось. — Как-то ночью мы с ним говорили… ну, в общем, о смерти.

Шелби пристально взглянула на сына:

— Да? И что же он тебе сказал?

— Сказал, что он трус, — нахмурившись, сообщил Итан. — Я спросил его… про шрамы на руках. Наверное, он вспомнил обо всем этом и уже не смог забыть снова.

Шелби ощутила, как струна, натянувшаяся внутри ее, ослабла.

— Итан, ради бога, не думай, что ты натолкнул дядю Росса на подобную мысль. Он уже давно ее вынашивал.

— Но почему? — глядя ей прямо в лицо, спросил Итан. — Почему он хочет умереть?

Шелби медлила с ответом.

— Я не думаю, что он хочет умереть, — сказала она наконец. — Он просто не хочет жить.

Несколько секунд они сидели рядом, не произнося ни слова.

— А еще он обещал, что приведет мне девчонку, — нарушил молчание Итан.

— Какую еще девчонку?

— Просто девчонку, — вспыхнув, пробормотал Итан. — Чтобы я с ней поцеловался. И узнал, что это такое — целоваться.

— Ах вот оно что… И где же твой дядя собирался найти эту счастливицу?

— Не знаю. Вроде бы есть такие места, где девушкам платят и они делают все, что ты хочешь. — Итан пожал плечами. — Может, он поехал ее искать, как ты думаешь?

Шелби представила, как Росс идет по Театральному кварталу в Нью-Йорке, разглядывает шлюх на высоких каблуках и в кожаных мини-юбках со змеиным принтом и решает, кому из них можно доверить столь ответственное задание — поцеловаться с девятилетним мальчиком. Картина получилась кошмарная. Впрочем, представлять, как Росс умирает в одиночестве, было гораздо страшнее.

— Будем надеяться, — сказала она.



Две ночи подряд Росс спал на заднем сиденье своей машины, припаркованной на стоянке «Уолмарта» позади прудов и площадок для барбекю. Два раза ему удалось проникнуть в больницу и поговорить с Руби, когда ее внучки — Росс выяснил, что ее зовут Мередит, — не было рядом. Он не стал давить на пожилую леди, надеясь, что она расскажет обо всем добровольно. Но надежды его не оправдались: разговор их вертелся вокруг незначительных деталей, не касаясь главного. Тем не менее Руби немало поведала ему о своей жизни. Росс тоже рассказал ей о себе, хотя и не пускался в особые откровенности. Руби ему нравилась. Несмотря на почтенный возраст, она отличалась острым умом, прекрасной памятью и оригинальным чувства юмора. Он сознавал, что эти разговоры были полезны для них обоих. Руби, возможно, начала склоняться к мысли, что этому человеку можно открыть тайну, которую она хранила столько лет. А он был рад познакомиться с женщиной, вырастившей дочь Лии.

О Лии она не вспоминала, но много рассказывала о Мередит, матери-одиночке, с головой погруженной в работу, и о правнучке Люси, которая боялась собственной тени. Росс, в свою очередь, развлекал Руби как умел. Она хохотала до слез, когда он изображал кардиолога, ходившего так, словно на нем мокрый подгузник. И всякий раз, когда Росс появлялся в палате, лицо Руби светлело.

В точности как у Лии.

Мередит обычно уезжала из больницы в три часа, чтобы забрать Люси из дневного летнего лагеря, и возвращалась вместе с ней около половины пятого. Росс старался навещать Руби, пока Мередит отсутствовала. Сегодня, войдя в палату, он увидел, что старушка сидит в кресле у окна.

— Вижу, вам намного лучше, — сказал Росс.

— О да! С утра я была готова пробежать марафонскую дистанцию, но сестра посоветовала вместо этого прогуляться до окна.

— Думаю, она была права. — Росс положил на колени Руби маленький пакетик. — Откройте.