Верь мне

– Это были цифровые фотографии, относящиеся к «Цветам зла», – тихо говорит он. – Воссоздание, если точнее.

– Зачем? – озадачена я.

– В былые времена в изданиях знатоков поэзии иногда помещались иллюстрации к стихотворениям известных поэтов. Если тема была эротической или непристойной, издания выходили в небольших количествах, для частных коллекционеров. – Он указывает на книжные полки, которые заполняют всю стену. – У меня самого есть несколько редких иллюстрированных томов «Цветов зла».

– И это были они? Иллюстрации к стихотворениям? Только фотографии, а не рисунки?

Он кивает.

– Мне они показались смешными, настолько явно отфотошопленными, что весь эффект бодлеровских стихов пропал. Я так и ответил и никогда больше не слышал о Некрополе.

– У тебя сохранились снимки?

– Нет. – Он смотрит на книжный шкаф. – Ну…

– Патрик, пожалуйста. Это может быть очень важно.

Он вздыхает.

– Я сохранил один. Только один. Самый первый. Наименее неприятный.

Он подходит к книжным полкам, достает лист, лежащий между двух томов, и протягивает мне. Я невольно задыхаюсь.

На фотографии изображен плоский живот женщины, цвет ее кожи где-то между коричневым и черным. Пушистая розетка волос окружает пупок, ловя свет от источника, находящегося вне кадра. Еще одна аккуратная пушистая линия ведет вниз. Пушок подстрижен так, что вместе с пупком напоминает цветок. Тонкий, нежный образ, за исключением того, как слова «цветы зла» выцарапаны над пупком, глубоко в коже.

На мой взгляд, это не фотошоп.

– Боже мой, – шепчу я.

Он кивает.

– Понимаю. Остальные были в том же духе.

– Были ли они все… – Я замолкаю, понимая, как нелепо это прозвучит в такой ужасной ситуации. – Они все красивые?

– В каком-то смысле да, – тихо отвечает он.

Я смотрю на фотографию, не в силах оторвать глаз.

– Красота зла.

– Красота зла, – соглашается он.

– В письме было что-нибудь еще?

– Просто очень короткая записка. Что-то вроде: «Еще один цветок из того же семени. Еще одно преображение. От поклонника».

– Что это значит?

– Это ссылка на то, что я сказал в предисловии. Работа переводчика, написал я, заключается не только в том, чтобы переводить с одного языка на другой, но и преображать, оживлять стихи в новом веке, в новой среде.

– И вот он здесь, делает именно это. Только там, где ты используешь слова, он делает фотографии. И делает это по-настоящему.

Патрик хмурится.

– Возможно.

– Ты сообщал в полицию?

– Да, я сказал им, что было несколько писем, но они не очень заинтересовались.

– Обычные копы не нашли бы связи. Это много позже сделала Кэтрин Лэтэм. – Я опять начинаю рассматривать изображение. – Еще один цветок из того же семени – это почти как если бы он представлял, что цветы зла прорастают и множатся. Зло распространяется. И ты тот человек, который вдохновил его. – Я поняла кое-что еще. – Это то, что стоит за вторым актом пьесы, не так ли? Где прокурор спрашивает Бодлера, как он будет себя чувствовать, если узнает, что кто-то был вдохновлен на злодеяние одним из его стихотворений. Вот в каком ты положении. У тебя есть поклонники. Даже последователи. И один из них, когда ты грубо отозвался о его работе, убил Стеллу.

– Возможно, – с тревогой говорит Патрик. – Давай не будем спешить, забегать вперед.

– Но Патрик, разве ты не понимаешь, что это значит? Эта пьеса… мы врываемся прямо в личные фантазии какого-то психа. Как он отнесется к тому, что мы делаем?

– Почему он должен что-то чувствовать?

Я снова смотрю на картину, отталкивающую и одновременно странно манящую.

– Мне не кажется, что этот человек думает о себе как о каком-то больном порнографе. Думаю, он видит себя художником. Если ему не понравится пьеса, он не просто напишет плохой отзыв в «Таймс», а примет это близко к сердцу.

– Я не понимаю, почему это должно случиться. Но если ты беспокоишься… Ты хочешь отказаться?


На мгновение я почти поддаюсь искушению, но как сказал Патрик, это может быть просто очередная дикая теория. И я не собираюсь упускать свой шанс из-за того, что случилось до моего появления на сцене.

– Конечно, нет, – отвечаю я. – Но, вероятно, нам следует быть осторожнее.





83


А потом, два дня спустя, когда я пробегаю трусцой по Морнингсайду, замечаю что-то на скамейке. Кто-то оставил книгу в мягкой обложке.

Подхожу ближе и вижу, что это «Цветы зла». Беру книгу, и из нее выпадает фотография. Моя фотография. Портретный снимок, напечатанный на дешевой компьютерной бумаге, который Марси заставила меня сделать для ее сайта.

Стихотворение, которое отмечено, называется «Призрак».

Я, словно призрак с диким взглядом,

С тобой в алькове буду рядом;

К тебе я меж теней ночных

Опять скользну, бесшумно тих!



Тебе, смуглянка, подарю я

Луны прохладней поцелуи;

Под лаской гробовой моей

Припомнишь ты могильных змей!





Я чувствую приступ тошноты, но продолжаю читать:

Лишь утра свет блеснет багровей,

Ты не найдешь меня в алькове!

Пусть он до ночи будет стыть!



Как люди – нежностью своею

Над юностью царят твоею,

Так страхом я хочу царить!





84


– И ты никого не видела?

– Никого. То есть вокруг были люди. Но никого необычного. И у меня снова возникло это ощущение – чувство, что за мной наблюдают.

Патрик вертит в руках книгу. Это стандартное, ничем не примечательное издание с его собственными переводами.

– Университетский книжный магазин всего в двух кварталах отсюда. Это может быть один из моих студентов.

– С моей фотографией внутри? – перебиваю я его и слышу напряжение в своем голосе.

– Ты играешь в пьесе о Бодлере, может быть, они тебя погуглили. Возможно, это было просто напоминание, чтобы купить билет…