Верь мне

Итан начинает бормотать. Дескать, он чувствует себя виноватым в краже денег у сестры – ему надо было заплатить за наркотики. Я почти не слушаю. Я только что поняла, что именно напоминает мне этот сеанс.

Люди, собравшиеся вокруг учителя, по очереди исполняют свои миниатюры.

И аплодисменты.

Темой сессии становятся Ужасные Вещи, Которые Мы Сделали. Следом за Итаном начинают по очереди говорить другие больные: например, одна женщина ударила ножом мужа, думая, что он дьявол. Кто-то пытался выпрыгнуть из окна на глазах у детей. Наконец наступает моя очередь.

– Клэр, – произносит Орла, повернувшись ко мне. – Вас что-то беспокоит? О чем вы размышляете?

– Ну, – говорю я, – когда-то у меня не было денег на аренду, и полиция не давала мне работать. Поэтому я ездила в отели на Манхэттене и притворялась проституткой.

– Хорошо, – говорит Орла через мгновение. – Спасибо, что поделились. Сейчас – Анна.

Человек по имени Майкл, справа от меня, говорит:

– Подождите-ка. Как это работает? Вы говорили случайным парням, что вы проститутка?

Все смотрят на меня.

Поэтому я рассказываю.



Бар отеля «Рузвельт», Нью-Йорк, ночь.

Ребекка

Сколько ты когда-либо платил за женщину, Алан?



Алан

Четыреста долларов.



Ребекка

Удвой!



Алан

Ты серьезно?



Ребекка

Мне весело – вот почему я стою восемьсот долларов, но если ты передумал…



Алан

Нет, подожди. Восемь сотен… Ладно.



Ребекка

Мне нужна половина этой суммы как аванс.



Алан

(доставая кошелек)

У тебя все продумано, Ребекка?




Ребекка

Конечно. Поднимемся по отдельности. Ты – первый. И не смотри в глаза консьержу.



– Я не планировала заниматься с ними сексом, – заключаю я. – Впрочем, я все равно привыкла заниматься подобными вещами с тех пор, как работала профессиональной приманкой в юридической фирме. Единственная разница состояла в том, что теперь мне платила не жена, а муж. Он сохранял половину денег и свой брак тоже. Беспроигрышная ситуация.

Группа замерла. У Алана был монотонный голос уроженца Новой Англии – он происходил из Нью-Хэмпшира, где охота была чертовски хороша, – в то время как в голосе у шлюхи Ребекки был след дымного хриплого Юга.

Долгое молчание. Орла, кажется, встряхивается.

– Идем дальше, – говорит она. – Анна, тебе есть что рассказать?





54


– Групповая терапия показала, что вы еще не выздоровели, – говорит доктор Бэннер. – Как я и подозревал.

Слишком поздно я начинаю понимать, что попала в очередную ловушку.

– Как долго вы собираетесь меня здесь держать?

– До тех пор, пока вы не перестанете представлять опасность для других или для себя, Клэр.

– Когда же это произойдет?

– Вы делаете успехи, при этом лекарства могут ослабить непосредственные симптомы, но не решить основные проблемы.

– Так как же вы узнаете, когда я поправлюсь?

– Имеете в виду, какое поведение подскажет мне, что вы чувствуете себя гораздо лучше?

Я киваю.

– Не сомневаюсь, что если я все вам расскажу, то вы прекрасно сможете разыграть подобное поведение, – говорит доктор с легкой улыбкой. – Позвольте мне сформулировать так, Клэр: я узнаю, что вы на пути к выздоровлению, когда вы перестанете притворяться.





55


Нам нельзя было заходить в интернет, но в офисе администратора стоял старый компьютер, подключенный к сети. Я видела, что санитары проверяют «Фейсбук», когда рядом нет докторов.

Пациентам могут дать небольшую работу, чтобы хоть чем-то их занять. Я вызываюсь сортировать отходы, и это открывает мне доступ в офис. Я слоняюсь вокруг, перекладываю бумаги, подсматриваю, как именно нужно вводить пароль. Поздно ночью снова прокрадываюсь туда и вхожу в систему.

Я занимаюсь поиском «театрального расстройства личности». Появляется список ссылок, в основном психологические сайты.

Я узнаю, что театральное (по-научному гистрионное) расстройство личности – одно из психических расстройств кластера Б. Оно характеризуется постоянным стремлением к одобрению, импульсивностью, настойчивой потребностью соблазнять других, рискованным сексуальным поведением, непостоянством, манипулятивностью, поиском острых ощущений, страхом быть покинутым, пониманием значимости отношений, которых на самом деле нет, и склонностью к искажению, отвержению или неправильному интерпретированию реальности. Восемьдесят процентов диагностированных с этим заболеванием составляют женщины. Они склонны к попыткам самоубийства или повреждения самих себя. Я также узнаю, что слово «гистрионное» имеет отношение к ныне уже дискредитированному термину «истерия», который, в свою очередь, происходит от греческого слова «матка». В начале двадцатого века истерию лечили с помощью вибраторов, с тех пор, как было замечено, что страдающие – ими неизбежно были женщины – казались менее возбужденными после оргазма. За поколение до этого их просто запирали.

Другими словами, я не сумасшедшая. Может, я просто из тех женщин, которые исторически не очень нравились мужчинам-врачам.

Я вспоминаю, что сказала Кэтрин Лэтэм, когда мы впервые встретились: «Она не уверена в себе, импульсивна, эмоционально хрупка и несдержанна, не может справиться с отказом и, хотя с большим трудом пытается это скрыть, все равно жаждет одобрения как наркоман, страстно желающий получить дозу. Что я могу сказать, Фрэнк? Она – актриса».

Я помню, что почувствовала, когда она сказала: «Горжусь». Она точно знала, как играть со мной. Я должна стать образцовой гражданкой, без каких-либо признаков театрального расстройства, воплощением здравомыслия. Глядя на список еще раз, я понимаю, что мне просто нужно перестать флиртовать с Эндрю Бэннером и убедить доктора, что я такая же прямолинейная зануда, как он сам. Тогда, возможно, он и отпустит меня.





56


– Делаешь успехи, – признает Бэннер на следующей консультации.

– Значит, меня освободят?

– Мне бы не хотелось так скоро менять лекарства, Клэр. Именно эта комбинация препаратов требует пристального наблюдения за вами. Я буду рекомендовать оставить вас с нами немного подольше.