Секта в доме моей бабушки

– Очень хорошо. Теперь давай слоиться, чтобы сбить твою агрессию. Ты расслабишься, и у тебя больше не будет протеста. Ложись. Готовься к процедуре.





Ядро и говно




Люди в коллективе постоянно менялись. Кого-то выгоняли за плохое поведение, кого-то принимали. Количество колебалось от 30 человек до 200. Но оставалось ядро из постоянных членов. И быть вхожим в это ядро было очень почетно.

Жили коммунами со строгой иерархией: главный педагог, помощник педагога, у детей еще председатель и совет командиров (командиры время от времени переизбирались.) Все остальные – «говно», то есть те, кого лечили. Прямо так и говорили – говно. Я – среди них.

К говну часто применялась психотерапия (ее еще называли механотерапией), а попросту – мордобой. Детей также били иногда ремнем по заду. Но не всех, а только некоторых. Били тех, чьи родители не стали бы протестовать, то есть были максимально зашоренными идеологией коллектива. Конечно, я была в числе именно таких детей.

В двух-трехкомнатной квартире могло жить до двадцати человек. Спали на полу под общими одеялами и на общих подушках, без постельного белья, еду готовили все по очереди, питались очень скудно, в основном кашами и супами из пакетиков.



Считалось, что чем скуднее условия и пища, тем крепче дух.





Мой второй класс




Когда начался наш первый учебный год в Душанбе, всех детей из коммуны устроили в одну школу в центре города. Я училась во втором классе, во вторую смену. Нас было несколько в этой смене, и мы все какое-то время жили вместе. Воспитывали нас три педагога: читали нам книги и следили за тем, чтобы мы делали уроки.

К тому времени нас уже настолько выдрессировали, что мы и сами следили друг за другом, то есть дети за детьми. Мы думали, что это правильно: надо помогать друг другу, дабы не попасть в лапы шизофрении.

Как-то раз одна девочка из коммуны на перемене съела яблоко и ни с кем из нас не поделилась. Кто-то из наших это заметил, быстренько всех обежал и рассказал об этом. Мы договорились после уроков встретиться и провести с той девочкой беседу. Встретились, провели – набили морду, как это делали с нами взрослые. Ей же сопротивляться было нельзя, так как в этом случае ей бы еще сильнее досталось от педагогов. И мы это делали не потому, что нам было жалко яблока, а потому, что мы не хотели ей дать «погибнуть» от шизофрении и блядства.

Мы были искренними борцами.



– На сколько баллов злоба?

– На 8.

– А сопротивление?

– На 6.

– Готовься к процедуре. Подожди, кажется, мы забыли измерить пульс…





Случай с педофилом




Когда моей дочке было десять лет, мы жили уже в Швейцарии. Как-то в ее класс пришел полицейский; он рассказывал о том, чем опасны педофилы, и вместе с учительницей объяснял, как распознавать таких людей; а главное – учил говорить «нет». Потом я спросила дочку, все ли она запомнила, и поняла, что она прекрасно усвоила этот урок.

Мне вспоминается моя собственная встреча с педофилом тогда, в Душанбе, в той самой школе, где я училась во вторую смену. Мне было восемь лет; я сидела на первом этаже у раздевалки, видимо, кого-то ожидая. Тут в здание зашел какой-то мужчина и спросил, где находится 3-й «Б» класс. Я начала объяснять, а он попросил его проводить. Я, конечно, согласилась. Я была уверена, что это чей-то папа. Мы пошли, но он неожиданно зажал меня в угол, задрал мне сарафан, стянул трусы, достал свой член, онанировал и кончил мне на трусы. А я от ужаса и неожиданности застыла и не могла выдавить ни звука, хотя слышала, как за колоннами, прямо рядом с нами уборщица-таджичка водит шваброй по полу. Потом он просто ушел, и все.

На негнущихся ногах и в мокрых трусиках я ехала в троллейбусе, потом прибежала домой в коммуну и рассказала об этом взрослым. А они мне сказали, что у меня «грязные сексуальные фантазии и очень много плохих и неправильных мыслей». «Такая маленькая, а уже такие фантазии!»



Надо ли говорить, что больше я никогда не рассказывала взрослым о своих проблемах и огорчениях.



Тогда же я отмывалась сама, сама отстирывала свои детские трусики. Мы стирали свои вещи сами…


Вскоре после этого случая кожа вокруг рта у меня покрылась герпесом. Это я сейчас понимаю, что это был герпес, потому что он периодически возвращался ко мне в течение жизни. А тогда мне, маленькой девочке, было просто больно и страшно. Никто не объяснил, что с этим делать, и я грязными руками разносила инфекцию до тех пор, пока практически все мое лицо, в том числе глаза, не покрылось страшно зудящими язвами. Я даже какое-то время не могла ходить в школу. Взрослые меня усиленно слоили и, как можно догадаться, попутно рассказывали, что психосоматика кожных проблем – это страхи, а то, что язвы появились именно рядом с губами, говорит о «грязном отношении к мужчинам».



– На сколько баллов злоба?

– На 9.

– Как часто у тебя грязные мысли?

– Не знаю…

– Не юли, тварь. Отвечай. Как часто у тебя грязные мысли?

– Часто…





Бехзод




Потом все коммуны почему-то съехали с квартир в полуразрушенное двухэтажное здание, готовое под снос, – то ли бывшая школа, то ли садик; мы называли его странным словом Бехзод. Какое-то время мы жили там все вместе. Здание было таким старым, что казалось, стены могут рухнуть в любую минуту. Пол и потолок тряслись даже от детских шагов; на нас сыпалась, а то и падала кусками, штукатурка.

Оттуда мы так же ходили в школу во вторую смену нашим маленьким коллективом.

На Бехзоде я впервые украла.





Сахар




Правда, в самый первый раз я украла, даже не понимая, что это кража. Нас, детей из коммуны, привели на выставку достижений народного хозяйства, и в павильоне восточных сладостей я увидела подсвеченную пиалу с прозрачными кристаллами сахара нават. С тех пор как я стала частью коллектива, у меня не было игрушек, а это выглядело сказочно. Достаточно протянуть руку – и эта сказка станет моей.

Всюду висели предупреждения, что трогать экспонаты нельзя, но я, улучив момент, когда смотрительница зала отвернулась, схватила полную пригоршню этих сахарных кристаллов и только потом поняла, что спрятать их некуда. На мне был короткий летний сарафан, открытые сандалии и трусики. Недолго думая я сунула все содержимое кулака в трусы и, нелепо двигаясь, чтобы сахар не высыпался, пошла за всеми на выход. На улице же, в отличие от выставочного зала, стояла страшная жара, и буквально через несколько шагов я почувствовала, как конфеты противной липкой струйкой устремились из моих трусов вниз по ногам в сандалии. Я запрыгнула в ближайшие кусты и стала отдирать полурасплавленные кусочки от своих трусов. Никто этого не заметил.





Четвертак




Следующий случай произошел уже на Бехзоде. Я всегда была голодна. И я украла из общей кассы двадцать пять рублей. Открыла потихоньку шкафчик – там лежали четыре четвертака, других купюр не было. И я взяла одну. По дороге из школы (мне удалось уйти одной!) я накупила булочек и всяких сладостей – так много, что одной и не съесть. Ехала в троллейбусе, ела и наслаждалась. Но каким-то образом об этом узнали.

Как обычно, всех созвали на беседу. Все встали в круг. В середине расхаживал Главный. Начал издалека: о светлом будущем, о наших задачах. Обычно, как только начиналась беседа, каждый из нас ожидал, что разбирать будут именно его. И пока не всплывало имя, все дрожали – каждый за себя. Теперь настала моя очередь. Меня вызвали в центр. Главный что-то орал. Я от страха и ужаса не понимала что. Когда он злился и орал, на его мясистом носу набухала синяя прожилка – через весь нос. (Годы спустя, разговаривая с теми, кто ушел из секты, я узнала, что многие помнят эту синюю прожилку.)

Он тогда бил меня по лицу. Мне было очень больно и стыдно. Когда эта беседа кончилась, все сели ужинать. Точнее, легли: на пол стелилась длинная клеенка, на ней раскладывался нарезанный хлеб. Дежурный наливал в тарелки суп или кашу, и все передавали тарелки из рук в руки. В этот раз руки у меня дрожали, горячий суп проливался, но боли я не чувствовала.



– На сколько баллов злоба?

– На 8.

– Расскажи, что у тебя на душе?

– Не знаю….

– Не юли. Все ты прекрасно знаешь. Вон, какие глаза лживые.