Реанимация судьбы

Надежда


Оказывается, здесь, чтобы к тебе кто-то приехал, нужно сперва подать список посетителей врачу, он выписывает пропуска, а старшая сестра выносит их к шлагбауму. Мой список оказался, наверное, самым лаконичным из всех, что здесь подают. Одна фамилия — Светкина. Больше у меня никого нет.

Она приехала в понедельник, специально взяла отгул, чтобы добраться за город. Мы вышли прогуляться, но начался дождь, и пришлось укрыться в «зимнем саду», куда, конечно же, мгновенно переместились из парка все клиенты с посетителями. Осень выдалась дождливая и мрачная, и мое и без того подавленное настроение все время только усугублялось. Сколько я буду торчать в этой клинике? Я даже поговорить ни с кем не могу — все друг друга сторонятся, кто в повязках, кто еще без, но старательно маскирует изъяны внешности. И только я не прячу лицо и если и опускаю голову при виде встречного человека, то только на всякий случай, вроде как страхуюсь.

Светка привезла новости еще более удручающие. Гараж мой, который я так рассчитывала продать, тоже сгорел. Такое ощущение, что на меня открыл охоту пироманьяк…

— Я пробила брошь по интернету, — шепотом сказала я, наклонившись к Светкиному уху.

— И что? — сразу насторожилась подруга.

— Похоже, я на самом деле крепко влипла… последний владелец как-то связан с тем, что тут в девяностые творилось, потому что купил ее на аукционе в Англии за огромную сумму. Сама подумай, у кого в те годы такие деньжищи водились…

Светка прикрыла ладонью рот:

— Черт возьми… что же делать? Если она такая дорогущая, тебя определенно в покое не оставят. Кстати, — вдруг вспомнила она и выпрямилась. — Старикан звонил моей маме, наводил справки.

— Какие? — помертвев от ужаса, выдавила я, хотя отлично понимала — какие…

— О том, с кем я вожу настолько близкие знакомства, чтобы могла привести к нему в квартиру. Старый хрыч…

— А Илана Григорьевна что?

— Ну, мама — кремень. Понятия, говорит, не имею, Света взрослая женщина, не отчитывается мне, с кем дружбу водит. Только вот я что думаю — он просто подтвердить догадку звонил, потому что вычислили тебя, пока мы от него домой ехали да в гостиницу сбегали. Квартира-то в ту же ночь полыхнула.

— Я думаю, что это кто-то из прежних кредиторов. Или кто-то из маминых дружков по покеру… а рано или поздно меня и здесь найдут.

— Слушай… — Светка вдруг сняла очки, что сделало ее лицо каким-то беспомощным, — а ведь покер… твоя мама могла брошь эту выиграть.

— Выиграть? Ты с ума сошла…

— Нет, Надя, погоди! — возбужденно зашептала Светка, покручивая очки в руках. — Кто-то мог расплатиться этой брошкой, не понимая ее цены! И вот еще что… ты сказала, что нашла и брошь, и деньги, и записную книжку в одном месте, так? — Я кивнула. — Вот! А прежде книжка лежала в столе?

— В столе, — не совсем понимая, к чему клонит подруга, повторила я.

— Тогда как она оказалась в компании вещей, явно не принадлежавших твоему отцу? Да еще спрятанной в книжном шкафу в муляже книги? Не понимаешь?

— Не совсем…

Светка вскочила и, водрузив очки обратно на кончик носа, проговорила, глядя мне в глаза:

— Надя, твоя мама это выиграла и спрятала. А в книжке есть какая-то запись, сделанная не твоим отцом, понимаешь? Там есть что-то, от чего она хотела тебя оградить. Я в этом уверена.

— Оградить?! Светка, прекрати! — взмолилась я, хватаясь за голову. — Ты серьезно думаешь, что мама позаботилась обо мне? Заложив перед этим квартиру и наделав долгов?

— Ты сама сказала — эта брошь страшно дорогущая и вполне могла бы покрыть все долги! — не сдавалась Светка.

— Тогда зачем она спрятала это так, что я в жизни не нашла бы, если бы не случайность, а?

— Она, скорее всего, надеялась сама как-то со всем разобраться, — не очень уверенно произнесла подруга.

— Тогда зачем под машину бросилась, если имела возможность все решить? Нет, Светик, мне кажется, тут все иначе. Она эту брошь у кого-то просто украла, — произнесла я и вдруг заплакала, уткнувшись лицом в колени. Говорить такое о матери оказалось невыносимо больно, у меня горело все лицо, а тело словно иголками кололи — настолько физически невыносимы были собственные слова. Мама, моя мама, которую я очень любила, хоть и была ближе к папе… неужели она смогла совершить такое? А если нет — мне же не будет прощения за то, что я посмела так о ней подумать…

Светка в ужасе молчала, моргая глазами за стеклами очков. Она, конечно, мне не верила, да я и сама не верила себе, не хотела верить. Но факты, факты…

— Нет, Надя, — проговорила наконец подруга, — я думаю, что ты все-таки ошибаешься. Просмотри записную книжку, это ведь не сложно, да? А почерк отца ты сразу отличишь от чужого.

Не знаю, почему она так настаивала на своей версии, но я невольно уцепилась за нее тоже — очень хотелось оправдать маму хотя бы в собственных глазах. Потому я молча покивала головой — собственно, я ничего не потеряю, если вечером полистаю книжку, спрятанную под ящиком тумбочки.

— Надюшка, мне пора, — извиняющимся тоном произнесла Светка, — пока до поселка, пока доеду…

— Конечно… идем, я тебя до шлагбаума провожу, дождь вроде поутих.



Вернувшись в палату, я заперла дверь, переоделась в пижаму и забралась в постель, решив, что на ужин сегодня не пойду. Меня слегка знобило — то ли простыла, то ли нервное, но руки ходили ходуном, а тело то и дело сотрясала мелкая дрожь. Я закуталась в одеяло, вынула из-под ящика книжку и углубилась в изучение страницы за страницей. У папы был красивый, каллиграфический почерк, я хорошо его знала — именно папа подписывал мои дневники и писал записки в школу, если я оставалась дома. Фамилии, номера телефонов — возле некоторых поставлены крестики, наверное, этих людей уже нет в живых. Папа записывал понравившиеся цитаты, их было довольно много, и я невольно зачиталась, забыв, что именно ищу в записях. Внезапно на одной из страничек я наткнулась на стихотворение:

Она выходит в сад босая

И, в темноту слова бросая,


Так горячо, как будто днем,

Беззвучно молится о нем.



Ночь не дает, увы, ответа,

Зачем, зачем все было это,

Слова пустые и любовь,

Все раз от раза, вновь и вновь…



Зачем все снова так, как прежде,

К чему безумные надежды,

Бег к цели, суета сует…

Ночь все-таки дает ответ.



Ты будешь жить и верить дальше,

В любви, слезах и даже фальши.

Не может ничего быть лишним,

Что в дар нам спущено всевышним.



<Ольга Пряникова>



Прочитав его, я с удивлением увидела, что внизу папиной рукой подписано: «Моя любимая жена восхитительно талантлива» — и поняла: автор этих стихов — моя мама. Это было открытием — мама никогда не говорила, что пишет стихи, мне кажется, я даже не видела, чтобы она их читала когда-то, а вот поди ж ты… Стихи мне понравились, а папа, видимо, был в восторге, раз переписал в книжку и даже обвел красной рамочкой в виде причудливых цветов. Как же, оказывается, мало я знала о собственных родителях…

Странную запись я нашла ближе к концу книжки. Странную, потому что сделана она была не папиной рукой — Светка оказалась в этом права. «Ленина, 46, Игнат». Больше ничего — ни телефона, ни фамилии. Я полезла в ноутбук, открыла карту города и ввела адрес — это оказались бани. Единственный сохранившийся в городе банный комбинат, отремонтированный, оснащенный новым оборудованием, с бассейном, баром и массажными кабинетами, он пользовался спросом, особенно в дни плановых отключений воды. Но и без этого, говорят, бани не пустовали, даже мы со Светкой однажды там были. Интересно, как эта запись попала в папину книжку, и непонятно, зачем ее сделали, потому что почерк был мамин, а информации эти два слова и две цифры не несли на первый взгляд никакой. Пролистав книжку до конца, я ничего больше не нашла, а что делать с найденным, тоже пока не знала. Можно попросить Светку поехать в бани и узнать, кто такой Игнат, но мне почему-то это показалось глупым. Кстати, интересно, Игнат — это имя или кличка, от фамилии, например? И что-то такое вертелось в голове… Игнатенко, Игнатов, Игнашин… нет… Игнатюк! Точно — Игнатюк же! Эта фамилия всплыла в памяти и тут же обросла буквами, сложившимися сперва в строчки, а потом и в статью целиком. Михаил Игнатюк, банкир, меценат, уважаемый пожилой господин с красивой седой шевелюрой и тонким шрамом на подбородке — я даже фотографию вспомнила так отчетливо, как будто видела вчера. А статья была о том, что в прошлом меценат и благодетель был обычным «боевиком» одной из городских группировок, деливших между собой сферы влияния еще в девяностых. Особых доказательств его криминальной деятельности найдено не было, так, намеки, но странность заключалась в том, что через неделю после выхода статьи журналист Витя Жариков погиб, врезавшись в столб на совершенно пустой дороге. Никаких свидетелей, никаких записей на камерах наблюдения — они в тот вечер вообще оказались выключенными. Сейчас все это уже не казалось мне цепью случайностей. Надо только понять, как связан Игнатюк с Игнатом, чье имя записано в папиной книжке. И тут у меня родился безумный, но единственный доступный план. Только для этого мне нужно пару раз выйти с территории клиники.

В этот момент я еще не знала, что Светка до дома не доехала. Ее нашли ближе к ночи случайно забредшие в заросли кустарника подростки неподалеку от остановки пригородного автобуса с ножевой раной в правом боку. Светка умерла от потери крови.





Игорь


Телефонный звонок раздался поздно вечером, когда Игорь уже лежал в кровати с журналом, в котором он нашел статью Аделины. Номер на дисплее оказался незнакомым, но Игорь все-таки ответил:

— Алло.

— Приветик, доктор, — полился из трубки нагловатый женский голос, от которого у Авдеева внутри все начало завязываться в узел. — Спать ложишься? Молодец, режим соблюдаешь.

— Что тебе нужно?

— Вопрос в том, что нужно тебе, — с нажимом проговорила женщина. — А тебе нужно, чтобы никто в твоей новой клинике не узнал о том, что случилось в старой, да?

— Никто не докажет, — быстро сказал Игорь.

В ответ раздался смех:

— Ты забыл про запись, дорогой?

— Про какую… запись?

— Про запись операции, ты, ушлепок! Слышала я, как вы флешку искали, да не нашли. А она в надежном месте, жалко, я ее поздно получила, все по-другому могло бы быть.

Игорь почувствовал, как под ним зашаталась кровать, пол, вокруг заплясали стены. Запись, злополучная запись…