Равная солнцу

— Разрешаю это.

Потрясенный, я упрятал кошелек в складки тюрбана и поспешил прочь. Когда я добрался до дома Шамхала, то сказал слугам, что имею срочное известие, и меня тут же впустили. Шамхал развязал кошелек и впился глазами в ключ. Взгляд его засверкал, будто у ворона, завидевшего мешок сокровищ.

— Вот лучшая из наших надежд! — ликующе сказал он.

— Пери велела мне передать вам, что Хайдара следует удалить, не причиняя ему вреда. Еще повелительница просила о знаке, подтверждающем ваше согласие.

Мне нужно было доказательство, что я доставил эту, самую важную, часть сообщения.

Шамхал поднялся:

— Скажи ей вот что:

Муж, вставший против нас, повержен будет в прах,

Но избежит вреда, покуда он в Шамхаловых руках.

Взамен, молю, о Пери, кровь моя,

Держись вдали от мест, где ярится солдатня.





— Чашм, — отвечал я.

Уходя, я слышал, как Шамхал скликает слуг и велит бежать к домам своих сторонников, поднимать их на поддержку Исмаила.

Я отправился назад во дворец. Перед вратами Али-Капу все еще несли стражу никем пока не потревоженные воины-таккалу и их союзники. Один из командиров был мне знаком, и я, поговорив с ним о том, что бегал по делам целый день, получил разрешение войти, но лишь после обыска на предмет оружия. Когда меня наконец провели в покои Пери, она меня ждала.

— Не уставай![2] — пожелала она мне.

Я отер взмокшие руки.

— Что сказал дядя?

— Он обещал исполнить вашу просьбу, — сказал я и процитировал сложенные им стихи.

Она улыбнулась:

— Отлично исполнено.

— Повелительница, — взволнованно сказал я, — воины уже скорее всего начали бой. Может случиться что угодно.

— Вот и поторопись. Беги в бируни и разузнай что сможешь.

Прежде всего я решил наведаться в гаремные поварни, ибо кухарки всегда знают самые последние новости.

Огромный дом, обычно переполненный женами, служанками и рабами, был пуст. Мука и вода были смешаны и оставлены в больших мисках. Мята была промыта, но не вывешена для просушки, чеснок и лук накрошены и рассыпаны по столу. Глаза мои защипало.

Шагая по поварне, я чувствовал что-то странное, чему не находил имени. Когда я проходил мимо печи для хлебов, эхо моих шагов отдалось в ней глуше, чем вокруг. Вернувшись, я отодвинул заслонку. Внутри было полно остывших углей и пепла, но в дальнем углу я приметил краешек ярко-синего шелкового халата. Перебирая, кто же носит такую одежду, я наконец вспомнил: ведь это один из лекарей, которого наверняка приводили в гарем во время последней болезни шаха.

— Врач Амин-хан Халаки, твой халат видно, — шепнул я.

Подол исчез, будто мышиный хвост в норе.

— Ты кто?

— Джавахир-ага, слуга Перихан-ханум.

— Мне можно выйти?

— Нет, если хочешь жить.

— Ну тогда брось мне хоть чуточку еды…

Подобрав несколько огурцов и гроздь винограда, я сунул их в печь и пожелал ему удачи. Затем отправился к дверям бируни и приветствовал Зэв-агу, чей лоб вечно бороздили морщины тревоги.

— Какие новости? — спросил я.

— Пока ник-к-каких, — пробормотал он, и уцелевшие зубы его стучали от страха. Отворив дверь, он впустил меня внутрь.


Я быстро дошел до Зала сорока колонн и заглянул туда, но там было пусто. Продолжая путь, я добрался до самой северной стены дворца, когда меня встревожили тяжкие глухие удары. Мне померещилось, что несколько воинов притащили пушку и бьют ею в деревянные створки ворот, стонавших, будто под пыткой.

— Хайдар-шах, отвори нам, впусти нас! — кричали снаружи. — Мы твои друзья!

Пренебрегая обычными дворцовыми приличиями, я помчался по двору через все проходы к гарему, обливаясь потом. Добежав до огромного платана, я ощутил, что земля содрогнулась, словно при землетрясении, но тут же понял — это лошадиные копыта. Резко остановившись, я вдруг почувствовал себя словно муравей, зажатый между большим и указательным пальцем человека.

Мое сердце заколотилось быстрее, когда деревянная дверь из гарема на Выгул шахских скакунов заскрипела, отворяясь. Воины хлынули в сад, обнажая клинки, выкрикивая имя Исмаила, топча розовые кусты и разметая дорожки. Небывалое прежде зрелище мужчин в женской половине, оскверненной армией, потрясло меня до глубины души.

Шамхал подъехал ко мне на своем боевом арабском вороном жеребце и натянул поводья.

— Где Хайдар? — крикнул он.

— Скорее всего, в материнских покоях. Вон тот дом, перед которым два кипариса. — Я показал.

Шамхал скомандовал воинам идти к воротам бируни и задержать сторонников Хайдара, если те попытаются ворваться в гарем. Затем пришпорил коня и помчался к дому Султан-заде. Один из его старших, Колафа-румлу, чей дорогой шлем украшала насечка в виде стихов Корана, что показывало его высокое положение, заметил что-то невдалеке и рявкнул:

— Кто там?

Я разглядел трех женщин в чадорах, чьи лица были скрыты пичехами, прячущихся среди высоких цветущих кустов. Самая высокая из них была обута в розовые шелковые туфли.

— Успокойся, мы просто вышли купить хлеба, — дрожащим голосом объяснила одна из них. — Поварня пуста, и нашим детям нечего есть.

— Шамхал-хан, вернись! — позвал Колафа.

Развернув коня, Шамхал с несколькими воинами поскакал к Колафе и женщинам. Они жались друг к дружке, словно испуганные газели в кольце загонщиков.

— Сбросьте пичехи! — прорычал Шамхал.

Женщина, укутанная в темный чадор, простерла руки, защищая остальных и оттесняя их за спину, отчего та, что в розовых туфлях, запнулась и едва не упала.

— Не место здесь требовать такого! — храбро возразила женщина в темном чадоре.

— Если вы невиновны, вам нечего бояться, — отвечал Колафа.

Он сорвал с нее чадор и пичех вместе с платком, покрывавшим голову, и она завопила, когда ее длинные темные волосы рассыпались по плечам и груди. Это была Эйюва, одна из старших на кухне. Я задохнулся от ужаса при виде такого посягательства.

Вторая выступила вперед сама, и капитан открыл ее лицо. И она зарыдала, когда мужчины плотоядно уставились на ее лицо и необычные рыжие волосы. Ее я не узнавал.

— Кто вы? — грозно спросил Шамхал.

— Мы служим госпожам шахского двора, — дерзко отвечала Эйюва, не объясняя ничего больше.

Они с подругой прикрывали собой третью женщину, стоя лицом к воинам, и для пущей защиты сцепили вокруг нее руки. Я уже собирался выйти и отстоять их, но в моем мозгу вдруг вспыхнуло подозрение, и я остановил свой порыв.

— Вы обесчестите весь дом Сафави, если откроете ее лицо! — кричала Эйюва. — Ваша жизнь станет вечным наказанием!

Колафа махнул воинам.

— Пусть идут, — велел он презрительно. — Это всего лишь женщины.

— Пусть докажут! — свирепо блеснул глазами Шамхал.

— Да ты обезумел. Хочешь, чтоб нас казнили? — ответил Колафа.

Я слышал, как палицы крушат дерево, и понимал, что люди Хайдара напали на заграждения и стражу перед бируни. Спаси нас Всевышний! Еще минута — и нас всех перережут.

Женщины попытались выскочить из кольца под ногами горячившихся коней. Воины сомкнулись, чтоб поймать их, и тогда Шамхал схватил третью женщину за чадор и сорвал все покровы с ее головы.

— Пощади! — взвизгнула она придушенным голосом.

Когда Колафа сдернул платок с ее коротких волос, мое подозрение подтвердилось: это был Хайдар. Он поднял руки, защищаясь, и левый глаз его дергался, словно в предсмертных судорогах.

Из-за ворот сторонники Хайдара вопили, подбадривая его:

— Хайдар, мы тут, мы защитим тебя! Помощь близка!

Хайдар повернулся на их голоса и закричал: «Скорее!..» — пытаясь прорваться между всадниками. Шамхал и Колафа соскочили с коней, оттолкнули женщин и бросились на него. Хайдар не устоял и грохнулся на землю. Розовые туфли слетели, он дрыгал ногами, пока мужчины пытались прижать его руки.

Вдалеке послышался грохот, и первые приверженцы Хайдара ворвались в гаремные ворота. Я узнал воина с широким багровым шрамом. Он издал такой свирепый боевой клич, что моя кровь заледенела, и занес клинок надо мной, топоча как слон. Я спасся лишь тем, что рухнул навзничь в грязь.

— Выбора нет. Кончай его! — услышал я крик Шамхала.

Подняв голову, я увидел, что он сумел наконец скрутить руки Хайдара за спиной. Колафа выхватил саблю и всадил ее в живот Хайдару. На серой рубахе возникло темное пятно. Оно расплывалось по его животу, и Хайдар, оскалившись, вцепился в рану. Булькающие кровью стоны рвались из его рта.

Эйюва и вторая женщина завизжали от ужаса, согнувшись, колотя себя по коленям и лицу. Эти вопли были ужаснее всего, что я слышал в жизни.