Никто не уйдет живым
Часть 54 из 66 Информация о книге
Питер расползся в улыбке. – Точнее, мой друг нашел. Джордж Ричи. Он преподает историю в бирмингемском университете, специализируется на фольклоре. Он год искал хоть что-нибудь о Черной Мэгги. Но… – Что, что? – Я бы не слишком радовался. – Почему? – Боюсь, эта штука немножечко странная. Я вообще сомневался, стоит ли тебе ее показывать. По мне так это чепуха какая-то. Но я записал ее на флешку. В папку «Черная Мэгги». Вот она. Восемьдесят один Питер продолжал натянуто улыбаться, словно стеснялся того, о чем рассказывал Эмбер. – Это все довольно нелепо. Но первым, что мне прислал Джордж, был текст песни. Народной, построенной по принципу «призыв-отклик»; ее пели в полях крестьяне Уорикшира, Херефордшира и Вустершира до времени огораживаний. Песенка довольно похабная. Но Джордж думает, что корни у нее дороманские. Вариант песни, к которому у нас есть слова, включает следы древнего зимнего обряда плодородия. Который проводили, чтобы прогнать холод и тьму, благословить грядущий урожай и все такое прочее. По-видимому, вариант этого обряда исполнялся многие века в разных вариациях. Заметки Джорджа в конце. Вот: «С этой песней четырех дев – вероятно, девственниц низкого происхождения, хотя мы можем только предполагать, – привязывали и дефлорировали в честь языческой богини, известной во времена Тюдоров как «Черная Мэгги». Хотя сама практика скорее всего не пережила пятнадцатого века, песня об обряде исполнялась в некоторых графствах до девятнадцатого столетия». Джордж не может найти следов песни после Первой мировой войны. Некто записал текст в 1908 году, для истории. Священник по фамилии Мейсон, откуда-то из-под Херефорда, оплакивавший конец деревенской жизни – бла-бла-бла – и промышленную революцию. Он пытался записать все местные народные песни прежде, чем они будут утрачены навечно. Мейсону, видимо, не слишком повезло, потому что Джорджу пришлось потрудиться, чтобы это откопать. – Но, по крайней мере, это местная песня. – Питер улыбнулся и снова откинулся в кресле, чтобы выпить вторую чашку кофе. – Все, что у меня есть о Черной Мэгги, записано на флешке. Хочешь, попробую спеть? Попытка примирительно улыбнуться бесславно провалилась. Эмбер прочитала то, что Питер открыл на ноутбуке: Как четыре девицы лягут в траву, Как четыре красавицы лягут в траву, По рукам, по ногам перевязаны, черный агнец станцует джигу. Как четыре девицы лягут в траву, Как четыре красавицы лягут в траву, Старушка Черная Мэг подымет юбки и спляшет джигу. Как четыре девицы лягут в траву, Как четыре красавицы лягут в траву, На упряжке черных быков приедет Королева Черная Мэг. Как четыре девицы лягут в траву, Как четыре красавицы лягут в траву, Тебе эти девы, тебе, пусть растет урожай как трава. Эмбер перешла на следующую страницу файла. Питер наклонился вперед, чтобы помочь ей разобраться в примечаниях. – Джордж говорит, что в этих стихах есть следы более древней идеи. Отрывки с похожими темами были найдены в Уэльсе, в каких-то римско-британских руинах, где примерно в четырехсотом году до нашей эры хранили зерно. Старик Кларенс Патнем же, вроде, был из Уэльса? Помнится мне, что да, но связь такая тонкая, что ее, считай, и нет. Там была стенная мозаика. Вот она. Питер выделил часть текста и черно-белую фотографию неровных обломков камня на квадратной картонке. – Джордж думает, что связь с народной песней можно увидеть в изображениях четырех девушек на мозаике в разрушенном зернохранилище. Про обряд плодородия тоже там нашли. Еще Джордж говорит, что такие идеи всегда путешествуют и меняются со временем. Но трактовка изображения, принятая большинством историков, говорит, что четырех дев укладывают под траву. А это означает смерть. Видимо, жертвоприношение. Вот… Питер промотал текст и ткнул указательным пальцем в краткие примечания. Он зачитал их вслух: – Однако девы на мозаике изображены с торками, или ожерельями, в форме змеи, devermis, вероятно, символизирующей богиню, имени которой мы не знаем. Джордж думает, что мозаика и песня происходят от еще более древней североевропейской практики, распространенной между сотым годом до нашей эры и примерно пятисотым нашей, когда людей связывали и душили на торфяных болотах. Началось в бронзовом веке, продолжалось весь железный. Это есть в его примечаниях. Вот, смотри: «Молодых женщин или обычных преступников часто использовали, чтобы обеспечить конец зимы и хороший урожай по весне». Совпадение жуткое, но мне не кажется, что нам стоит так глубоко зарываться в связи с Беннетами, а тебе? Или с Друзьями Света. Ну, то есть, они же были ревностными христианами. Так нашу книгу в «Уотерстоунсе» на полку с эзотерикой поставят. Питер находил это невероятно смешным; Эмбер же едва не стошнило на собственные колени. – Но это все, что я смог отловить насчет твоей Черной Мэгги. Ты в порядке? Выглядишь какой-то бледной. Восемьдесят два Три дня спустя Эмбер открыла дверь своего сельского дома и выключила сигнализацию. Она сразу же заметила на полу холла и на лестнице пыль. Маленькие холмики, размером с мышей и крыс, осваивали чистые, новые пространства, словно намереваясь вскарабкаться по лакированным ступенькам выше, к спальням. Во вторую очередь она заметила запах. Под благоуханием новой мебели, полов и стен скрывалась резкая вонь отсыревшего дерева, скисшей краски, затхлых чердаков и застоявшегося под половицами воздуха. Вонь дома № 82 по Эджхилл-роуд. На полу гостиной пыли было столько, что Эмбер с тем же успехом могла находиться в гробнице; такой, которую недавно открыли и раскопали археологи. Только она не заглянула в пещеру в Долине Царей и не забралась в саксонский могильник, она пришла в свой новый дом. Место, отремонтированное так недавно, что оно должно было сохранить свое идеальное состояние после того, как в нем всего неделю пожил единственный человек. Однако изнутри дом теперь выглядел так, словно был заперт и заброшен десятилетиями. Едва чувствуя руки, Эмбер раздвинула занавески и позволила солнечному свету заполнить просторную гостиную и примыкающую к ней столовую. Сугробы и холмы черной пыли, посреди распадающихся комков и клочьев, скрывали под собой плинтусы и, казалось, были в процессе переправы с одной стороны комнаты на другую через деревянный пол. Ленты утреннего света проходили сквозь чистое стекло дверей веранды, выявляя мириады прозрачных частичек, плавающих в потоках воздуха. Чем внимательнее она смотрела, тем больше сам воздух превращался в непрерывный хоровод пылинок: они бесконечно падали, постоянно перемешивались, двигались, перемещались, мерцали, собирались вместе, росли. Эмбер посмотрела на подошву своей босой ноги; та почернела от грязи, покрывшей пол. В кухне было то же самое. Ее палец раз за разом становился черным, пройдясь по любой поверхности. Столешницы, кастрюли и сковородки, висевшие над рабочим местом, барная стойка, плита, микроволновка и раковина – все было устлано пылью, множеством частиц, скопившихся и распространившихся тонким слоем, сделавших кухню серой. Она стоила двадцать тысяч фунтов, но стала теперь грязной, как давно заброшенный сквот. Эмбер открыла двери веранды и вышла наружу. Села на первой из трех ступенек, что вели к сочной траве лужайки, и разрыдалась. Она не могла остановиться; слезы горечи, гнева, безысходности и откровенного отчаяния не собирались иссякать. Слезы беспомощности. Ее трясло, руки дрожали, будто от холода. Позднее летнее солнце было теплым и ярким, и лишь самому талантливому из художников удалось бы верно уловить тихую и нежную красоту девонширского утра: истинно английскую идиллию, обладающую значительной потаенной силой. Кукуруза дрожала под легким, прохладным морским бризом; верхушки ближайших растений на мгновение склонялись вбок под капризным воздушным потоком, а затем кивали в сторону Эмбер. Растения за воротами сада были словно зрителями ее несчастья, что размахивали тысячами рук над огромной толпой, которая шепталась и шелестела в ожидании того, что случится дальше. «Тебе эти девы, тебе, пусть растет урожай как трава». – Господи, господи, – сказала она себе, и земле, и деревьям, и небу – всему, что было свидетелем ее несчастья. «Ты забрала ее, забрала обратно к зеленой траве… к урожаю, к земле. Забрала ее из города. Из темноты. И принесла ее сюда. Ты – переносчица». – Нет. «Или это она тебя сюда привела? Черная Мэг спустила тебя с поводка, глупая ты сука. Она позволила тебе прибежать сюда. Она нашла тебя здесь. Она копалась в твоей голове. Отыскала воспоминания о морском береге. О папе, маме. Она заставила тебя сюда приехать. Она хотела заполучить это место. Потому что она у тебя внутри. Использована. Использована, как все остальные. Ты поклялась. Ты пообещала сберечь ее. Ты сказала бы что угодно, лишь бы выбраться оттуда… не правда ли?» – Я этого не делала, не делала, не делала! «Ты это сделала». – Я не помню. О боже, я не помню. Она не могла полностью вспомнить ночь на полу квартиры на первом этаже, в окружении разбитого стекла и керамики, и обломков дерева; ночь, когда она воистину утратила разум из-за непрерывного страха. Время, когда она верила, что больше не была в доме, или даже частью узнаваемой реальности; время, когда она существовала, казалось, на границе двух миров. А в таких местах, ей ли было не знать, нельзя полагаться на точность своих воспоминаний. Память обретает вторую жизнь, а воображение обрабатывает и приукрашает ее образы. Разве не об этом говорил Эмбер терапевт: что ее память и воображение в том доме сливались воедино, и продолжили это делать после того, как она спаслась? Если, оглядываясь назад, она вспоминала, как смотрит сверху на свое тело на кухонном линолеуме, а не как лежит среди обломков и вглядывается в темноту – значит, это никогда не было подлинным воспоминанием, или Эмбер помнила бы вид комнаты с пола?