Непобедимое солнце. Книга 1

— Прорастает в каком смысле? — спросила я. — Повторяется мелодия? Или рифма?

— Бывает, что всплывает какая-то таинственная и скрытая от людей история, но ее не узнают. Вот такая же голова медузы. Кто-то вдруг спотыкается об нее в психоделическом тумане. Это часто случалось в шестидесятые, когда сразу много разных энтузиастов стали копать нашу бессознательную память под кислотой…

Он говорил интересно и по делу, но я все еще чувствовала себя обиженной.

— Можно пример?

— Примеров много. Битлз, Пинк Флойд и так далее. Но во всем этом огромном архиве лично для меня важна только одна песня.

— Какая? — спросила я.

— Тут есть за что зацепить блютус?

В номере была аудиосистемка — и блютус у нее работал. Фрэнк некторое время возился с соединением, а потом сказал:

— Вот послушай. Это Кинг Кримсон. «Moonchild». Представь голых по пояс трубачей, дующих в длиннейшие бронзовые рожки. Такие зеленоватые дудки, блестящими кольцами обернутые вокруг их тел…

Он показал руками. И заиграла музыка.

Я не слышала этой песни раньше — и она поразила меня с первой секунды.

Call her moonchild,

Dancing in the shallows of a river

Lovely moonchild,

Dreaming in the shadow of the willow…[6]





Я заметила шипящую рифму — shallows и shadow — не в конце строчки, а в середине. Просто какой-то серебряный век, змеиное совершенство формы.

Потом я провалилась в приятные полумысли ни о чем — и перестала следить за текстом. До меня доходили только отдельные строчки: «drifting in the echoes of the hours…», «dropping circle stones on a sun dial…»[7], а когда песня кончилась и началась трудноотличимая от звуков передвигаемой мебели психоделия, я выловила из памяти последние строчки, в реальном времени пролетевшие мимо:

Playing hide and seek

with the ghosts of dawn

Waiting for a smile from a sun child[8]





Это действительно было что-то невероятно красивое и очень старое — гораздо старше шестидесятых, когда эту песню написали. Что-то вообще античное, думала я. Никак не из нашего времени.

Наверно, это было тлетворное влияние Фрэнка — после его слов я просто не могла услышать эту песню иначе. Даже моя обида за испорченный вечер прошла.

— Да, — сказала я, — ты прав. Это из другого мира. Какая-то древняя сказка.

— Не сказка. На самом деле это эхо. Вот как раз то, про что я говорил — заблудившееся эхо, забывшее свой источник.

— Эхо чего?

Он снисходительно посмотрел на меня.

— Это история Каракаллы. Вся его жизнь, сжатая до нескольких строчек.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я могу все про него рассказать. Ну, не все — но самое главное. Достаточно, чтобы ты поняла, о чем эта песня.

— Расскажи, — попросила я.

Мне правда было интересно.

— Сейчас, — ответил он. — Только мне нужно в ванну.

Судя по тому, что зажурчали сразу все краны, у него было что-то с желудком, и он не хотел смущать меня звуками.


На самом деле человек — очень сложное устройство с массой физиологических отправлений. Он плохо подходит для того ритуала соблазнения, который диктует нам Голливуд…

Я не додумала эту мысль, потому что заметила на тумбочке возле кровати какой-то изогнутый тускло поблескивающий предмет. Я не заметила, как Фрэнк его туда положил.

Это была маска из темного от времени металла, оклеенная изнутри мягким бархатом, чтобы не царапать кожу. На лбу — черный камень в оправе. Не драгоценный, а что-то вроде кусочка базальта. Над камнем — маленькие рога. Потом я поняла, что это не рога, а полумесяц, повернутый остриями вверх. Маска Луны.

Она оставляла открытыми нос и рот — и была очень красивой: тонкой, достаточно легкой, с ненавязчивым орнаментом по краю. Мне сразу захотелось ее надеть.

Я так и сделала — у маски были удобные тесемки, охватывающие затылок и удерживающие ее на лице. Потом из ванной вышел Фрэнк. Я испугалась, что он будет меня ругать — но он довольно улыбнулся. Видимо, ему понравилось мое самоуправство.

— Это маска Луны?

— Да, — ответил Фрэнк. — Тебе идет. Ты спрашивала, на что я опираюсь как историк. Вот на это.

— Откуда она у тебя?

Он покрутил рукой в воздухе. Видимо, подумала я, из воздуха. Ладно, захочет — сам скажет.

— Она красивая.

— Это настоящая античная маска, — сказал он.

— Что за металл? Серебро?

— Электрон. Сплав серебра и золота.

— Дорогая, наверно?

Он ухмыльнулся.

— Если бы я хотел произвести впечатление на американскую девушку, я сказал бы, что такую можно обменять на новый «феррари». Но тебе я скажу правду — ее можно обменять на «теслу». И еще останется.

Я уже научилась узнавать моменты, когда он шутит — и засмеялась.

— Нет, правда. Сколько такая стоит?

— Она бесценна. У нее нет цены. Не с чем сравнивать. Думаю, что ее без труда можно продать за миллионы.

— Значит, — ответила я, — ты серьезно инвестируешь в свою шизофрению. Я это уважаю.

На его лице появилась гримаса почти что боли.

— Не надо портить все сарказмом, — попросил он.

Действительно, шутки разрушали ту волшебную загадочную атмосферу, которую мы создавали весь вечер. Я решилась наконец поглядеть на себя в зеркало.

То, что я увидела, поразило меня и напугало.

Из зеркала смотрела богиня.

Древняя богиня, чье прекрасное лицо обещало негу и ужас. Это было настоящее, страшное. Помню, я сразу подумала, что у этой маски есть душа. Вернее, душа и тело — и если тело состояло из сплава золота с серебром, то душа была сделана из сплава восторга и смерти.

Мне пришло в голову, что маску наверняка использовали в ритуалах, и эти косые прорези глаз видели много такого, что плохо совместимо с жизнью. Может быть, ее надевали на приносимых в жертву людей… Или, наоборот, на жрицу, приносившую жертвы… Словно бы мы разбудили на минуту какой-то жуткий кусочек прошлого, и он глянул на меня из гостиничного зеркала.

Я повернулась к Фрэнку, чтобы поделиться своими чувствами — и даже вскрикнула.

На нем была другая маска, очень похожая на мою — только с металлическими лучами вроде терний статуи Свободы. Маска Солнца, поняла я.

— Ты сама ее надела, — сказал он. — И это хорошо — если ты хочешь послушать про Каракаллу, она должна быть на тебе… Ложись на спину, чтобы было удобно. Это длинная история.

— Хорошо, — согласилась я.

— Я буду говорить от первого лица. И не перебивай. Как только перебьешь, я замолчу.

— А если я усну?

— Значит, ты уснешь.

— Окей, — сказала я.

— Мне больше всего нравился бог Митра, — произнес он прежним тоном, и я даже не поняла сперва, что его рассказ уже начался. — С самого детства только он…

Эмодзи_красивой_блондинки_которая_забрела_на_немного_странную_историческую_лекцию_в_масках_но_не_слишком_переживает_потому_что_лектор_уже_почти_совсем_ее_парень. png