Маленький друг

– Угу, – сказал Дэнни, когда понял, что бабка ждет ответа.

Рики Ли от стипендии отказался – хватило ему и бабки с Фаришем, которые его вдвоем дружно высмеяли. И где теперь Рики? В тюрьме.

– Вон как. И учиться, значит, и по ночам работать. Только чтоб в мячик играть.

Дэнни дал себе слово, что завтра бабка поедет в суд своим ходом. Гарриет глядела в потолок – проснувшись, она не сразу вспомнила, где находится. Вылезла из кровати – она снова заснула в одежде, с грязными ногами – и спустилась вниз.

Ида вешала белье во дворе. Гарриет наблюдала за ней. Сначала она хотела пойти помыться – без напоминаний, – чтобы сделать Иде приятное, но потом передумала: если Ида увидит, какая она грязная, увидит, что на ней вчерашняя несвежая одежда, то сразу поймет – она тут жизненно необходима. Набив рот прищепками, мурлыкая что-то себе под нос, Ида вытаскивала белье из корзины. Она не выглядела грустной или огорченной, просто – сосредоточенной.

– Тебя уволили? – спросила Гарриет, не сводя с нее глаз.

Ида вздрогнула, вытащила прищепки изо рта.

– Ну и ну, доброе утро, Гарриет! – сказала она с таким безликим радушием, что у Гарриет сердце упало. – Ох, и чумазая же ты! А ну иди помойся!

– Тебя уволили?

– Нет, меня не уволили. Я решила, – Ида снова взялась за белье, – я решила, поеду-ка я в Хэттисберг, буду там жить у дочери.

В небе чирикали воробьи. Ида с громким хлопком встряхнула влажную наволочку, повесила ее на веревку.

– Такое вот мое решение, – сказала она. – Пора мне.

У Гарриет во рту пересохло.

– А Хэттисберг далеко? – спросила она, хотя и так знала, что далеко, возле самого залива – в сотнях миль отсюда.

– Далеко-предалеко. Это там, где такие сосны растут, с длинными иголками! Я вам больше не нужна, хватит, – бросила Ида походя, будто сообщала Гарриет, что ей хватит уже сладкого или кока-колы. – Я вон на пару годов старше тебя была, а уж замужем. И с ребенком.

Гарриет обиделась, оскорбилась. Детей она терпеть не могла – Ида это прекрасно знала.

– Да-а, мэм, – задумавшись, Ида продолжала развешивать рубашки. – Все меняется. Я за Чарли Ти вышла, когда мне пятнадцать годов было. И ты скоро замуж пойдешь.

Спорить с ней смысла не было.

– И Чарли Ти с тобой поедет?

– А то ж.

– А он хочет?

– Чего ж не хочет?

– А что там делать?

– Кому делать – мне или Чарли?

– Тебе.

– Ну, уж не знаю. Устроюсь к кому-нибудь работать. За другими детьми глядеть, может, за младенчиками.

Подумать только, Ида – Ида! – бросает ее ради чужого слюнявого младенца!

– Когда ты уезжаешь? – холодно спросила она Иду.

– На той неделе.

Больше сказать было нечего. Ида явно дала понять, что не намерена продолжать разговор. Несколько минут Гарриет наблюдала за ней – как Ида нагибается к корзине, вешает белье, снова нагибается к корзине, – а потом ушла, прошлась по двору, залитому бесцветным, неживым солнцем. Дома она застала мать в наряде Голубой Феи – мать нервно мялась, потом просочилась на кухню, попыталась поцеловать Гарриет, но она вырвалась из ее объятий и, громко топая ногами, выскочила из кухни на задний двор.

– Гарриет? Что такое, моя сладкая? – заканючила мать, выйдя на заднее крыльцо. – Ты на меня как будто сердишься… Гарриет?

Ида удивленно воззрилась на Гарриет, которая вихрем пронеслась мимо нее, и вытащила прищепки изо рта.

– А ну отвечай матери!

Обычно от такого тона Гарриет замирала на месте.

– Мне больше не нужно тебя слушаться, – не останавливаясь, сказала Гарриет.



– Если твоя мать хочет уволить Иду, – сказала Эди, – я ей не могу помешать.

Гарриет безуспешно пыталась заглянуть Эди в глаза:


– Почему не можешь? – наконец спросила она, когда Эди уткнулась в блокнот. – Эди, почему не можешь?

– Не могу и все тут, – ответила Эди, которая прикидывала, что взять с собой в Чарльстон.

Синие туфли на плоской подошве – самые удобные, но двухцветные лодочки лучше сочетаются с ее светлыми летними костюмами. Эди к тому же немного покоробило, что Шарлотта, решившись на такой ответственный шаг, как увольнение прислуги, даже не спросила ее совета.

Гарриет настаивала:

– Но почему ты не можешь ей помешать?

Эди отложила карандаш:

– Гарриет, я не имею права.

– Не имеешь права?

– Моего мнения не спрашивали. Дорогая моя девочка, не волнуйся, – бодрым тоном продолжила Эди, рассеянно похлопала Гарриет по плечу и встала, чтоб подлить себе кофе. – Все устроится к лучшему! Вот увидишь!

Обрадовавшись, что с этой бедой она быстро разобралась, Эди налила себе еще кофе, уселась обратно за стол и, нарушив мирную (как ей думалось) тишину, сказала:

– Мне бы в поездке, конечно, очень пригодилась парочка костюмов, которые гладить не надо. Мои уже все поизносились, а льняные брать в дорогу непрактично. Можно было бы пристроить портплед на заднем сиденье…

Она глядела куда-то поверх головы Гарриет и снова погрузилась в свои размышления, совершенно не замечая, как побагровела ее внучка и каким злым, вызывающим взглядом она на нее смотрит.

Время шло, Эди была занята своими мыслями, и тут скрипнули ступеньки – кто-то зашел с заднего двора.

– Приве-ет! – чья-то тень за дверью, кто-то, прижав ладонь ко лбу, вглядывается через сетку. – Эдит?

– Так, так! – воскликнул другой голос, тоненький и бодрый. – Да никак это Гарриет там с тобой?

Эди даже встать не успела, а Гарриет уже выскочила за дверь, промчалась мимо Тэт, подбежала к стоявшей на крылечке Либби.

– А где Аделаида? – спросила Эди у Тэт, которая с улыбкой оглянулась на Гарриет.

Тэт закатила глаза:

– Заскочила в бакалею за баночкой “Санки”[27].

– Вот это да, – доносился с порога слегка придушенный голос Либби, – Гарриет, надо же! Какой теплый прием.

– Гарриет, – резко окрикнула ее Эди, – не висни на Либби.

Она ждала, вслушивалась. Услышала, как Либби спросила Гарриет:

– Да все ли с тобой в порядке, ангел мой?

– Боже правый, – сказала Тэтти, – никак ребенок плачет?

– Либби, сколько ты платишь Одеан в неделю?

– О господи! Что это ты вдруг решила узнать?

Эди встала, ринулась к двери.

– Не суй нос не в свое дело, Гарриет, – гаркнула она. – Иди в дом.

– Ох, да Гарриет мне вовсе не в тягость, – Либби высвободила руку, поправила очки и уставилась на Гарриет ясным, невинным взглядом.

– Твоя бабушка хочет сказать, – на крыльцо вслед за Эди вышла Тэт, которая с самого детства только и занималась тем, что облекала в более дипломатичную форму резкие и безапелляционные высказывания Эди, – она имеет в виду, Гарриет, что о деньгах спрашивать невежливо.

– Эка важность, – не поддалась им Либби. – Гарриет, я плачу Одеан тридцать пять долларов в неделю.

– Мама платит Иде всего двадцать. Это нехорошо, правда же?

– Вот как… – Либби явно опешила, заморгала. – Я даже не знаю. Ну, то есть твоей маме, конечно, лучше знать, но.

Ее перебила Эди, которая вовсе не собиралась все утро обсуждать уволенную прислугу:

– Прекрасная прическа, Либ. Правда же, у Либби волосы нынче идеально уложены? Кто тебя причесывал?

– Миссис Райан, – Либби засмущалась, вскинула руку к голове.

– Мы нынче все седые, – любезно подхватила разговор Тэт, – нас теперь одну от другой и не отличишь.