Любовь по обмену

Джастин обреченно выдыхает и жалобно ноет:

— И с чего?

— Зоя. Меня зовут Зо-Я. — Произношу делано-учительским тоном.

Ему нравится. В синих глазах пляшут хитрые чертики.

— Зо…у… — набирает в легкие больше воздуха и выдыхает: — я. Зо-я.

Облегченно выдыхаю.

— Прекрасно.

И по спине снова бегут ошалелые мурашки.

Мы улыбаемся друг другу в вечерних сумерках, почти как старинные приятели, но в этот момент вдруг слева слышится отчетливый щелчок, и свет в комнате Джастина гаснет. Мы переглядываемся.

Мама иногда тоже бывает очень упрямой: она только что снова выключила свет и закрыла окно в комнате Степы.





Глава 4




Джастин



— Черт! — Ругаемся мы шепотом, синхронно и сразу на двух языках.

Я понимаю это по тому, как она вдруг смотрит на меня удивленно и ошарашенно, а затем пытается унять улыбку, так и лезущую на лицо.

— Одновременно, — говорит Зоя, поджимая губы, и вскакивает.

Уже достаточно темно, и мне не видно, покраснела ли она. Хотя и так знаю — конечно. Эта ее особенность, краснеть через каждые пять минут, ужасно милая и забавная, а еще почему-то заводит меня не на шутку.

— Blin! — Выдает девчонка, прислонив ладони к стеклу.

Мне плевать, что окно снова закрылось. В душе я рад, как глупый мальчишка, потому что мы с ней теперь наедине на этой крыше, и никто не может мне помешать пялиться на развевающийся на ветру подол ее платья. Мне отчего-то совершенно плевать на все. На Фло с ее попытками всё «уладить», на отца, пытающегося доказать всему миру, что он самый крутой, на то, что мои мечты вдруг в одночасье разбились. Плевать на весь мир, который больше не существует и стал для меня невидимым. Потому что я спятил.

И это совершенно очевидно. Просто спятил. У меня нет ни прошлого, ни будущего. Стою на краю этой крыши, как на краю собственной жизни, и ныряю в неизвестность. Я только что сам согласился на сумасшествие. На то, что никогда не планировал, и то, отчего готов был отпинываться и руками, и ногами, и всем телом сразу.

Потому что она мне предложила, а я так засмотрелся на ее голубые глаза, что не смог отказаться. Все слушал, как она произносит мое имя — тихо, шепотом, будто катает его, как леденец, на своем языке, и хотел слышать его из её уст еще и еще.

Точно, идиот. Говорю вам.

Идиот, которому все равно, что мы оказались заперты на крыше. Ведь главное — вдвоем. И у меня теперь есть абсолютно законный повод находиться рядом, стоять к ней плечом к плечу и чувствовать, как внутри тела взрываются огненные фейерверки, стоит лишь нам соприкоснуться нечаянно руками.

Я схожу с ума. У меня еще никогда такого не было. Что это?

— Что еще за «blin»? — Спрашиваю, наклоняясь и тоже прислоняя ладони к стеклу.

Зоя печально опускает плечи — окно действительно закрыто.

— Трудно объяснить. — Говорит она, закусывая губу. Убирает руки. — Это как черт, только съедобное… — И прячет лицо в ладонях, сквозь которые тут же слышится ее стон. — Что я говорю? Blin!

— Blin… — Повторяю я, выпрямляясь. — Мне нравится это слово. Blin. Blin.

Осторожно двигаюсь вдоль крыши, то и дело поглядывая вниз. Похоже, придется нам звать кого-нибудь на помощь.

— Есть у нас такое блюдо. — Слышится тоненький голосок Зои. — Вроде ваших панкейков. Тоненькие, круглые лепешки. Сладкие. — Слышно, как она злится сама на себя за то, что не может подобрать нужных слов. — И когда мы ругаемся, тоже говорим blin. Господи, да я даже не знаю, почему!

— Blin. — Улыбаюсь я. Встаю на колени и свешиваю голову вниз, чтобы отыскать что-то подходящее, чтобы спуститься. — А как сказать «черт»?

— «Ch’ort» — Отзывается Зоя.

Пытаюсь повторить и слышу, как она хихикает.

— Что? — Выпрямляюсь.


— Ничего, — мотает головой девчонка, пытаясь выглядеть серьезной. — И что нам теперь делать?

— Я, кажется, нашел кое-что. — Ложусь на живот, подтягиваюсь к краю и проверяю рукой на прочность старую деревянную лестницу, прислоненную к стене. Внизу, под нами, на первом этаже горит свет. — Можно попробовать спуститься.

За моей спиной раздается ворчанье. Зоя уже подползла к краю, сидит рядом и боится взглянуть вниз.

— Что? — Усмехаюсь. — Если хочешь, можем спуститься по дереву.

— Под нами кухня. — Ее голос хрипнет от волнения. — Мама нас увидит.

— И? Она будет недовольна?

— Хм… Даже не знаю. — Глаза Зои распахиваются, когда она видит, что я спускаю вниз ноги. — Ей будет интересно, чем мы здесь занимались.

— А мы делали что-то плохое?

— Вроде нет. Если не считать, что ты… курил.

— У вас что, не курят? — Ставлю ногу на верхнюю ступеньку, осторожно переношу на нее вес всего тела. Та скрипит, но выдерживает.

— Не все. — Она комкает подол платья, глядя, как я, спускаясь вниз, исчезаю в темноте. — И точно не при родителях.

— Хочешь сказать, твой отец не знал, что твой брат тусуется на крыше? У него ведь даже пепельница здесь к стене привернута.

— Я вот не знала… — Голос Зои кажется печальным, и мне приходится задержаться, чтобы попытаться выхватить из темноты черты ее лица. Так и есть — уголки рта опущены вниз, лоб нахмурен. — Видимо, у нас не самые лучшие отношения с братом.

— Бывает. — Говорю, невольно вспоминая о Челси, и делаю еще пару шагов вниз.

— А разве спортсмены курят? — Пищит она, выглядывая с края крыши.

И дрожит, как заяц, боясь высоты.

— Бывает. — Хмуро повторяю я.

Те сигареты, что были у меня с собой, когда я сюда приехал, достались мне от Фло. Помню, выхватил пачку у нее из рук, когда она в очередной раз хотела закурить, чтобы не отвечать мне и избежать неприятных объяснений. Та так и лежала в кармане, а обнаружил я ее только несколько дней назад. Тогда и закурил впервые. Можно сказать, с горя.

— Это же вредно. — Зудит Зоя с крыши полушепотом. — Как ты бегаешь тогда на поле?

— Нормально. — Спрыгиваю в траву как раз в тот момент, когда в окошке света хозяйка дома подходит к плите.

— Но ведь футболисту за время игры приходится делать столько… — она задумывается, — толчков? Ээ… тяги? Всплесков? Буксир?

— Рывков? — Подсказываю я шепотом.

— Да. — Выдыхает она смущенно.

И я вижу, как мелькают в темноте на крыше пряди ее светлых волос.

— И эта женщина еще собирается учить меня своему языку… — Пытаюсь ее подколоть.

— Да, придется туго… — соглашается Зоя, вздыхая.

— Жёстко? — Усмехаюсь я.

— Плотно? — Не сдается она.

— Сильно?

— Тяжело! — Это слово срывается с ее губ почти победоносно.

— Оу, да мы начинаем понимать друг друга! Нужно это отпраздновать. — Обхватываю обеими руками лестницу и шепчу: — А теперь слезай.

— Что?! — Ее глазищи делаются такими огромными от ужаса, что мне даже отсюда виден их блеск.

— Слезай, говорю!

— Ни за что… — шепчет.

Так можно препираться сколько угодно, но вот ее мама за окном уже поглядывает на часы.

— Быстрее!

— Нет, иди, поднимись и открой мне дверь! — Просит Зоя.

— Нет. — Улыбаюсь я. — Сейчас зайду, сяду за стол, а тебя оставлю здесь.