Картина маслом

— Проходите, пожалуйста, в кабинет. Там будет удобнее.

Очень представительный, уверенный в себе дядечка. Халат, собачка на руках, благородные седины. Там, в зале, он был другим…

— Присаживайтесь… Чай, кофе?

— Нет, благодарю.

Чешет собачку по загривку, отчего та чуть ли не мурлычет. А ведь собака, а не кошка.

— О чем вы хотели меня спросить?

— О картинах. Я хотел бы понять, почему погибли именно эти полотна?

Быстрый, недоуменный взгляд.

— В смысле?

— Почему террористы выбрали именно эти картины? Заложники и ваши работники сказали мне, что бандиты водили вас по залам, чтобы вы указывали им, какие картины брать.

Улыбнулся печально:

— Не совсем так. Они требовали показать самые дорогие картины. Какие-то пришлось. Ну, потому что я не мог… поймите меня правильно. Они угрожали расправой и могли перепроверить у работников. Хотя всё же удалось подсунуть им что-то из вторички — так мы называем менее ценные или сомнительные картины.

— Можно полюбопытствовать, какие картины утрачены безвозвратно?

— Да, конечно. У меня есть каталог. Можем посмотреть. Вот эта… И эта… Эта… И эта, к сожалению, тоже. И эта, что совсем печально…

Что за чертовщина? Но эта картина тоже мелькнула там, в микроавтобусе, когда он выпотрошил несколько носилок. Вот эту он точно видел! А она числится среди утраченных. Он ничего не путает?

— Вы уверены, что эти картины сгорели?

— Увы, да. Их принесли в зал, где случился пожар.

Значит, сгорели… Но… оказались в носилках! Как такое может быть?

— Простите, но вот эта картина. Я знаю, я доподлинно знаю, что она уцелела.

— Эта? Может быть. Сейчас идет полная инвентаризация, и трудно сказать…

— Но ее же заложники видели в окне. Ничего не понимаю. Может, вы сможете объяснить, как картина, одна и та же, сгорела и… была спасена?

Задумался… Смотрит… А не блефануть ли с ним? Как в покере. Доказательств нет, есть только сомнения. А он… мутный какой-то.

— Давайте еще раз посмотрим. Вот эта картина. Она числится среди погибших. И среди спасенных.

— Откуда вы это знаете?

— Из надежных источников. Сейчас идет следствие. Кто-то подкинул часть картин в музей-усадьбу…

— Когда? Не может быть. Я ничего не слышал об этом.

— Конечно. Работники музея дали подписку о неразглашении в интересах следствия. Но я смог увидеть часть картин. Например, вот эту. Но про нее же мне рассказали заложники, которые видели, как ее впихивали в окно. Как такое может быть?

— Как? — растерянно повторил зам.

Может, дать ему подсказочку, чтобы он уцепился за нее? И потянуть…

— А что если предположить, что… сгорели копии? Потому что работники Эрмитажа пытались спасти подлинники. Может такое быть? Потому что других объяснений просто нет. Что вы на это скажете?

Сидит, соображает.

— Да, вы правы. Частью сгорели копии. Мы не всегда экспонируем в залах подлинники, потому что… сами понимаете. Не хочется рисковать шедеврами. Всегда находятся какие-нибудь психопаты, которые плещут в полотна кислотой или пытаются что-то в них подправить.

— То есть… вы подсунули террористам копии.

— Не все. Но сколько-то подсунул. Вы знаете, после всех этих ужасных событий, которые мне пришлось пережить… Извините. — Достал таблетки. Отсчитал их дрожащей рукой, сунул в рот. Но как-то уж слишком картинно.

— Можно самый последний вопрос?

— Ну, хорошо. Если последний.

— Вы ведь ходили с Османом, с главарем террористов. Почему он выбрал вас? Ведь там были другие работники Эрмитажа — в том числе реставраторы и искусствоведы, которые тоже в курсе… Но он пошел с вами. Именно с вами.

— Не знаю. Не могу сказать.


А если еще туману подпустить.

— И еще с вами был Магомед. Тот, который впоследствии застрелил Османа. Он спасся. И теперь под следствием. Так вот он показал, что вы общались с Османом довольно по-приятельски.

— А как я должен был с ним общаться? За глотку его брать, душить? Вряд ли бы у меня это получилось. Чего вы добиваетесь?

— Я не добиваюсь, я рассуждаю. А если предположить, если сделать такой допуск, что сгорели одни только копии. Только — они. А подлинники… Подлинники были частью спасены, а частью, как вы говорите, — утрачены… Но тут могут быть варианты. Скажем так — злоупотреблений. Ведь если свидетели, все, подтвердят, что картины сгорели, дотла, до пепла, тогда они— исчезнут. Второй раз. И окончательно. Потому что никакая экспертиза… Так как нечего предъявлять экспертам. И, как говорится, концы в воду. С некоторым нажимом на последнее слово.

Взвизгнула собачка, хозяин, не сдержавшись, вцепился в шерстку на загривке.

— Что с вами?

— Не знаю. Плохо стало. Не могли бы вы уйти?

А вот нет, вот теперь журналист не уйдет. К собеседнику появилась масса вопросов.

— Скажите, вы знали?

— Что я должен был знать? Что?

— Про захват Эрмитажа? Ну раз вы подменяли подлинники копиями. Ну или копии подлинниками.

Опять вздрогнул.

— Вы ходили с Османом по залам и показывали ему… копии. Не так ли?

— Да. Я хотел спасти шедевры…

— Тогда где они? Ведь они сгорели! Неувязочка.

— Кто вы?

— Ценитель живописи и прочих изящных искусств. Куда вы дели картины? Настоящие. А не ту мазню, что террористы толкали в окна?

— Уходите. Немедленно.

— Если я сейчас уйду, то я вернусь уже не один. И скоро.

— Пошли отсюда вон!

— Тогда давайте поговорим по-другому.

— Это как, по-другому?

— Как мужчина с мужчиной. Как террористы с заложниками, которые погибли. Сгорели заживо вместе с картинами. Вместе с… копиями. Только заложники не были копиями. Они были настоящими — из плоти и крови, и у них остались близкие — жены и дети.

— Что вы мне читаете мораль! Это был несчастный случай. Случай, понимаете вы?

— Хорошо, не буду мораль читать. Перейду к наглядным примерам. Они пояснят состояние жертв там, в зале. Можно вашу собачку?

— Зачем?

— Дайте, дайте ее сюда.

Перехватить собачку, которая стала отчаянно сопротивляться и рычать, положить ее на стол, припечатать ногой к столешнице. Специально ногой, чтобы страшнее выглядело. Вытащить большой нож, от вида которого мороз по коже. И спокойно и расчетливо, рубануть по лапке собаки, отсекая пару сантиметров.

Собачка взвизгнула, вырвалась побежала, оставляя на коврах кровавый след.

— Что вы сделали? Вы!..

— А что сделали вы с неповинными людьми! Собачка не умрет, залижет рану, которая не такая уж большая. А что мы будем делать с человеческими головешками? И с теми, кого расстреляли террористы? И кто умрет в больницах от ожогов и ран? Дайте-ка сюда вашу руку.

— Что?

— Руку! Чтобы не трогать вашу собачку, которая, находится под покровительством общества защиты животных. И ни в чем не виновата, потому что тварь божья. Руку!

Схватить, с силой потянуть, припечатать к столешнице. Поставить сверху ногу. Все как с собачкой, чтобы проекция, чтобы представить. Потому что если бы не было собачки, то не было бы так страшно! Так безумно страшно. Люди не представляют того, что не видели. Этот увидел. И представил. И испугался.

— Остановитесь, так нельзя! Есть следствие. Я готов. А это… Это варварство.

— А жечь картины и людей — это мелкая шалость?

Занести нож. Картинно, чтобы лезвие блеснуло в свете лампы. Дать насладиться предстоящей болью. Представить ее в деталях. Люди с интеллектом и воображением умеют это. Они умеют умирать многократно, представляя все в деталях. Простые люди умирают просто. Просто — умирают.