Источник

– Свою следующую пьесу я напишу об этом, – пообещал Айк.

– Айк изложил свое мнение, – продолжал Фауглер. – Теперь рассмотрим мою позицию, если желаете. Разве похвалить хорошую пьесу – заслуга для критика? Никоим образом. Критик в этом случае не более чем осыпанный похвалами мальчик на побегушках между автором и публикой. На что мне это все? Осточертело. Я вправе предложить людям самого себя как личность. Иначе я впаду в тоску – а мне это не нравится. Но если критик способен поднять на щит совершенно никчемную пьесу – вы видите разницу! Таким образом, я сделаю гвоздем сезона… Как называется ваша пьеса, Айк?

– «Не твое собачье дело», – подсказал Айк.

– В каком это смысле?

– Она так называется.

– А, понимаю. Я сделаю «Не твое собачье дело» гвоздем сезона.

Лойс Кук громко расхохоталась.

– Как много шума из ничего, – заявил Гэс Уэбб, лежа на спине с заложенными за голову руками.

– А теперь, Ланс, если хотите, рассмотрим ваш случай, – продолжил Фауглер. – Что получает корреспондент, передающий новости о жизни планеты? Публика читает о международных событиях, а вы счастливы, если заметят вашу подпись внизу. Но ведь вы ничуть не хуже какого-нибудь генерала, адмирала или посла. Вы имеете право заставить людей задуматься о вас самих. И вы поступаете очень мудро. Вы пишете кучу всякой чепухи – да, чепухи, но эта чепуха морально оправдана. Толковая книга. Вселенские катастрофы как фон для вашей дурной натуры. Как Ланселот Клоуки наклюкался во время международной конференции. С какими красотками он спал во время вторжения. Как он схватил понос во время всеобщего голода. А почему бы и нет, Ланс? Ведь номер прошел, не так ли? Эллсворт его протащил.

– Публике нравится читать о человеческих слабостях и пристрастиях, – сказал Ланселот Клоуки, сердито уставясь в стакан.

– Кончай трепаться, Ланс! – воскликнула Лойс Кук. – Перед кем ты притворяешься? Ты прекрасно знаешь, что дело не в человеческих слабостях, а в Эллсворте Тухи.

– Я помню, чем я обязан Тухи, – вяло парировал Клоуки. – Эллсворт мой лучший друг. Но и он не сделал бы этого, не будь в его распоряжении хорошего материала.

Восемь месяцев назад Ланселот Клоуки стоял перед Эллсвортом Тухи с рукописью в руках, как теперь Айк перед Фауглером, и не верил своим ушам, когда Тухи сказал, что его книга возглавит список бестселлеров. И когда было продано двести тысяч экземпляров, Клоуки навсегда утратил способность к реальной оценке.

– Как-никак успех на книжном рынке «Доблестного камня в мочевом пузыре» – свершившийся факт, – безмятежно констатировала Лойс Кук, – хоть это и чушь несусветная. Уж я-то знаю. Но факт есть факт.

– Этот факт мне дорого стоил, – мимоходом вставил Тухи. – Я чуть не потерял работу.

– Лойс, почему ты зажимаешь выпивку? – сердито отреагировал Клоуки. – Бережешь себе на ванну, что ли?

– Не возникай, алкаш, – сказала Лойс Кук, лениво поднимаясь.

Она пересекла комнату, шаркая ногами, подобрала чей-то недопитый стакан, выпила остатки и вышла. Вскоре она вернулась с дюжиной дорогих бутылок. Клоуки и Айк поспешили к ним приложиться.

– Думаю, ты несправедлива к Лансу, Лойс, – сказал Тухи. – Почему он не может написать свою биографию?

– Потому что так, как он, и жить не стоит, не то что писать об этом.

– Именно поэтому я и сделал книгу бестселлером.

– Что-то ты разоткровенничался.

– Всякому овощу свое время.

Рядом было много удобных кресел, но Тухи предпочел расположиться на полу. Он перекатился на живот, приподнялся на локтях и с видимым удовольствием переносил тяжесть тела с одного локтя на другой, разбросав ноги по ковру. Раскованность позы явно была ему по душе.

– Да, хочется поделиться. В следующем месяце я хочу опубликовать автобиографию зубного врача из маленького городка, человека поистине замечательного тем, что ни в его жизни, ни в его книге нет ничего интересного. Лойс, книга должна тебе понравиться. Представь себе самого заурядного обывателя, который раскрывает свою душу так, словно несет откровение.

– Маленький человек, – с нежностью произнес Айк. – Я люблю этот тип. Мы должны любить маленьких людей, населяющих эту планету.

– Вставь это в свою следующую пьесу, – сказал Тухи.

– Не могу, – ответил Айк. – Уже вставил.

– К чему вы клоните, Эллсворт? – не успокаивался Клоуки.

– Все очень просто, Ланс. Когда факт, что некто есть не более чем пустое место и ничего более выдающегося не сделал, кроме как ел, спал и точил лясы с соседями, становится предметом гордости, изучения и всеобщего внимания со стороны миллионов читателей, тогда факт, что некто построил собор, перестает быть интересным и уже не заслуживает места в сознании людей. Это проблема относительного масштаба явлений. Допустимый предел максимального разброса двух сопоставимых фактов ограничен. Слуховое восприятие муравья не рассчитано на гром.

– Ты рассуждаешь как буржуазный декадент, Эллсворт, – сказал Гэс Уэбб.

– Умерь пыл, балаболка, – без обиды парировал Тухи.

– Все это чудесно, – сказала Лойс Кук, – только лавры достаются одному тебе, Эллсворт, а на мою долю ничего не остается, так что вскоре, чтобы меня не перестали замечать, мне придется сочинять что-то действительно значительное.

– Пока это неактуально, Лойс, ни сейчас, ни до конца столетия, а возможно, и в следующем не будет нужды в талантах. Так что успокойся.

– Но вы не сказали!.. – вдруг закричал Айк, весь в тревоге.

– Что я не сказал?

– Вы не сказали, кто будет ставить мою пьесу!


– Предоставьте это мне, – сказал Жюль Фауглер.

– Я забыл вас поблагодарить, Эллсворт, – торжественно произнес Айк. – Так что благодарю. Есть масса фиговых пьес, но вы выбрали мою. Вы и мистер Фауглер.

– Ваша фиговость заслуживает внимания, Айк.

– Это уже что-то.

– Даже очень много.

– Может быть, поясните?

– Не надо долгих рассуждений, Эллсворт, – вмешался Гэс Уэбб. – На вас напал словесный зуд.

– Закрой свой роток, приятель. Мне нравится рассуждать. Пояснить вам, Айк? Предположим, я не люблю Ибсена…

– Ибсен – хороший драматург, – сказал Айк.

– Конечно, хороший. Кто спорит? Но предположим, мне он не нравится. Предположим, я не хочу, чтобы люди ходили на его пьесы. Отговаривать их – дело пустое. Но если я смогу убедить их, что вы того же калибра, что Ибсен, то вскоре они перестанут видеть разницу между вами.

– Неужели?

– Это просто для примера, Айк.

– Но это было бы великолепно!

– Конечно, великолепно. И тогда вообще перестало бы иметь значение, что они смотрят. Ничто не имело бы значения – ни писатели, ни те, для кого они пишут.

– Почему, Эллсворт?

– В театре, Айк, нет места для вас двоих: Ибсена и вас. Это вам понятно, надеюсь?

– Допустим, понятно.

– Так вы хотите, чтобы я расчистил для вас место?

– Это бесполезный спор, об этом давно сказано и гораздо убедительнее, – вставил Гэс Уэбб. – Во всяком случае короче. Я сторонник функциональной экономии.

– Где об этом сказано? – поинтересовалась у Тухи Лойс Кук.

– «Кто был ничем, тот станет всем», сестричка.

– Гэс груб, но мудр, – сказал Айк. – Он мне нравится.

– Пошел ты… – сказал Гэс.

В комнату вошел дворецкий Лойс Кук. Это был представительный пожилой мужчина в строгом костюме. Он сказал, что пришел Питер Китинг.

– Пит? – весело отреагировала Лойс Кук. – Конечно же, веди его сюда, не мешкая.

Китинг вошел и остановился, оторопев при виде сборища.

– Э-э… привет всем, – сказал он без энтузиазма. – Я не знал, что у тебя гости, Лойс.

– Это не гости. Проходи, Пит, садись, налей себе чего-нибудь. Ты всех знаешь.

– Привет, Эллсворт, – сказал Китинг, обращаясь к Тухи за поддержкой.

Тухи махнул в ответ рукой, поднялся и устроился в кресле, с достоинством положив ногу на ногу. Все в комнате машинально изменили позу в присутствии вновь прибывшего: выпрямили спины, сдвинули колени, поджали губы. Только Гэс Уэбб остался лежать как раньше.

Китинг выглядел собранным и красивым, вместе с ним в комнату вошла свежесть продутых ветром улиц. Но он был бледен и двигался замедленно и устало.

– Прошу простить мое вторжение, Лойс, – сказал он. – Мне нечем было заняться, и я чувствовал себя чертовски одиноким, вот и решил заскочить к тебе. – Он слегка запнулся на слове «одиноким», произнеся его с извиняющейся улыбкой. – Дьявольски устал от Нейла Дьюмонта и его компании. Хотелось общения, какой-нибудь пищи для души, так сказать.

– Я гений, – сказал Айк. – Мою пьесу поставят на Бродвее. Наравне с Ибсеном. Эллсворт пообещал мне.

– Айк только что прочитал нам свою новую пьесу, – сказал Тухи. – Великолепная вещь.

– Тебе она понравится, Питер, – сказал Ланселот Клоуки. – Пьеса отличная.

– Шедевр, – сказал Жюль Фауглер. – Надеюсь, вы как зритель окажетесь достойны ее, Питер. Это драматургия, которая зависит от того, с чем зрители приходят в театр. Если вы человек с пустой душой и жалким воображением, она не для вас. Но если вы настоящая личность с огромным, полным чувства сердцем, если вы сохранили детскую чистоту и непосредственность восприятия, нас ждут незабываемые переживания.

– «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»[76], – сказал Эллсворт Тухи.

– Спасибо, Эллсворт, – сказал Жюль Фауглер. – Этими словами я начну свою рецензию на спектакль.