Герои. Человечество и чудовища. Поиски и приключения

– Приведите Эвридику! – велел он. – Одна песня, – обратился он к Орфею, – одна песня тебе дается – пой. Если не восхитит она, неутолимая мука твоей пытки станет поводом для ужаса и пересудов всему Космосу до конца времен. Если же музыка твоя нас тронет – что ж, мы позволим тебе и твоей женщине вернуться в верхний мир.

Дух Эвридики вплыл в чертог, она увидела Орфея, отважно стоящего перед Царем и Царицей мертвых, и вскричала от радости и изумления. Орфей различил мерцавший силуэт ее тени и воззвал к ней.

– Да, да! – брюзгливо молвил Аид. – Очень трогательно. К делу. Песня.

Орфей взялся за лиру и глубоко вдохнул. Никогда еще от артиста не ждали большего.

В тот миг, когда руки Орфея коснулись струн, все вокруг постигли, что услышат они сейчас нечто совершенно новое. Кончики пальцев проворно запорхали по струнам, и заструился каскад переливчатых нот до того быстрых и чистых, что у всех захватило дух. И вот из золотой пены возник голос. Он молил всех задуматься о любви. Даже здесь, в темных гротах смерти, любовь наверняка проницает души? Разве не помнят они, как в первый раз ощутили стремительный натиск любви? Любовь навещает и крестьян, и царей, и даже богов. Любовь уравнивает всех. Любовь делает всех богоподобными – и подобными друг другу.

Рука Персефоны вцепилась в запястье Аида – она вспомнила день, когда его колесница влетела на луг, где Персефона собирала цветы. Аид размышлял о сделке, заключенной с Деметрой, матерью Персефоны, – Аиду его возлюбленная дарована на шесть месяцев в год.

Персефона повернулась к мужу – взявшему ее силой, но удержавшему непоколебимой любовью. Она одна понимала мрачные настроения и искренние страсти, что бурлили в нем. Он не отвел взгляда. Уж не слезы ли видит она в глазах его?

Орфей достиг апогея своей песни Эроту. Она пробралась по коридорам, гротам, галереям и переходам ада, околдовывая всех, кто слышал ее, – слуг Аида, посланников смерти и души усопших – чарами, влекшими их, пока звучала мелодия в их ушах, далеко-далеко от безжалостных мук бесконечного плена, в царство любви и света.

– Твое желание будет исполнено, – хрипло громыхнул Аид, когда растаяли последние ноты. – Твоя жена может идти.

С этими словами силуэт Эвридики обрел осязаемость и черты резвой и дышащей жизни. Она бросилась в мужнины объятия, Орфей крепко прижал ее к себе. Но Аид нахмурился. Даже одну душу жаль ему было отпускать. Скупердяем он был, скрягой гнуснейшего пошиба во всем, что касалось душ, обреченных навеки обитать в его царстве.

– Постойте!

В тот миг, когда Эвридика облеклась плотью, Орфей перестал играть и петь, и всесильные чары музыки стали слабеть. Музыка сделалась воспоминанием – острым и прекрасным, однако мимолетное настроение, какое она породила, как и все самые острые радости, исчезло, как пар, в тот же миг, когда замерли финальные ноты. Аид теперь горько пожалел, что, оплетенный колдовскими тенетами Орфеевой песни, позволил себе непростительную слабость и согласился отпустить Эвридику. До чего глупо было давать слово при стольких свидетелях. Он склонился к Персефоне – посоветоваться шепотом. Кивнув, с краткой улыбкой торжества он поцеловал жену в щеку и показал пальцем на Орфея.

– Отпусти эту женщину. Уходи.

– Но ты сказал…

– Она пойдет следом. На пути в верхний мир она все время будет в десяти шагах позади тебя. Но если обернешься посмотреть, даже мимолетнейший взгляд бросишь в ее сторону, – потеряешь ее. Доверься, музыкант Орфей. Покажи, что чтишь нас и веришь нашему слову. А теперь ступай.

Орфей взял лицо Эвридики в ладони, поцеловал в щеку и собрался уходить.

– Помни! – крикнула Персефона ему в спину. – Оглянешься хоть на миг – и она вернется к нам. Сколько б ни возвращался ты потом, сколько б ни спел нам песен, ты утратишь ее навеки.

– Я буду недалеко. Верь! – сказала Эвридика.

Орфей уже стоял у дверей, что вели к жизни и свободе.

– Верю! – отозвался он, решительно вперившись перед собой.

И двинулся он вдоль коридоров и проходов, ведших неспешно в гору. Сотни трепетавших душ признавали его и нашептывали напутствия, желали удачи. Некоторые тревожили его, умоляя забрать их в верхний мир, но Орфей отмахивался от них и упорно шел своей дорогой, вверх и вверх. Врата и двери таинственно распахивались перед ним.

Чтобы взбодрить Эвридику, но в основном ради собственной уверенности Орфей то и дело окликал ее.

– Ты со мной, моя милая?

– С тобой.

– Не устала?

– Всегда в десяти шагах позади. Верь мне.

– Уже совсем близко.

И впрямь – уже шагов двести Орфей ощущал прохладный ветерок, обдувавший ему лицо, и свежий воздух, что наполнял ноздри. Орфей увидел свет впереди. Не загробный свет тростниковых факелов, дегтярных ламп и горящего масла, а чистый свет живого дня. Орфей ускорил шаг, устремился вперед. Так близко, так немыслимо близко! Всего через пятнадцать, четырнадцать, тринадцать, двенадцать шагов будет им воля – воля жить дальше, мужем и женой. Воля заводить детей, вместе странствовать по миру. О, сколько разных мест посетят они. Какие чудеса увидят. Какие песни, стихи и музыку он сочинит.

Устье пещеры распахнулось перед Орфеем, он с радостью и торжеством в сердце шагал дальше. Еще шаг – прочь из теней, к свету.

У него все получилось! Он вернулся в мир, солнце греет ему лицо, свет слепит глаза. Еще десять шагов вперед, чтобы уж наверняка, – и можно обернуться и заключить любимую в объятия.

Но нет! Нет, нет, нет, нет!

Орфей не знал, но последние двадцать с чем-то шагов он разогнался до бега. Эвридика тоже прибавила шаг, стараясь догнать мужа, но когда он обернулся, она все еще сильно отставала, все еще пребывала в тени, в царстве мертвых.

Взглядом, полным ужаса и страха, она встретилась со взглядом Орфея, а затем свет в ней словно угас и ее втянуло обратно во тьму.

С тоскливым криком Орфей вбежал в пещеру, но Эвридика уже улетала прочь с чудовищной скоростью – не плоть и кровь, а вновь неосязаемый дух. Отзвук ее горестного плача достиг Орфея, пока он слепо бежал за нею в черноту. Двери и ворота, что растворялись и выпускали их, теперь захлопнулись наглухо у него перед носом. Он до крови отбил о них кулаки, но все понапрасну. Уж неслышны были Эвридикины крики отчаяния – лишь Орфеевы.

Подожди он всего два мгновения ока, они с Эвридикой были бы вместе, свободны. Всего два удара сердца.






Смерть Орфея




Дальнейшая жизнь Орфея печальна. После долгой вторичной скорби он вновь взялся за лиру, продолжил сочинять и играть музыку и петь весь остаток дней своих, но равную Эвридике женщину он себе так и не нашел. В некоторых источниках говорится, что он вообще отвернулся от женщин и изливал любовь, уж какая осталась, на юнцов Фракии.

Фракийские женщины-киконки, последовательницы Диониса, до того разъярились от такого пренебрежения ими, что кидались в Орфея палками и камнями. Но палки и камни так зачаровывала музыка Орфея, что они зависали на подлете и отказывались его ранить.

Наконец киконские женщины уже не в силах были оставаться униженными и оскорбленными невниманием музыканта и в вакхическом угаре растерзали Орфея – оторвали ему руки, ноги и голову[135]. Золотые гармонии Аполлона издавна были противны темным дионисийским танцам и дифирамбам.

Голова Орфея, продолжая петь, упала в реку Эврос, и воды отнесли ее в Эгейское море. В конце концов волны прибили голову Орфея к берегам Лесбоса; обитатели острова забрали ее и поместили в пещеру. Много лет отовсюду приходили к пещере люди и задавали голове Орфея вопросы, и голова неизменно пророчила мелодичным пением.

Но все же настал день, когда отец Орфея Аполлон – быть может, опасаясь, что лесбосское святилище угрожает первенству его собственного оракула в Дельфах, – заставил голову замолчать. Мать Орфея Каллиопа нашла его золотую лиру и отнесла к небесам, там ее поместили среди звезд – созвездием Лиры, куда включена и Вега, пятая ярчайшая звезда небосвода. Тетушки Орфея, восемь остальных муз, собрали останки его тела и похоронили их в Либефре, под горой Олимп, где соловьи и поныне поют на его могиле.

Наконец упокоившись, дух Орфея еще раз спустился в подземный мир, где все-таки воссоединился с возлюбленной Эвридикой. Благодаря Оффенбаху вместе они до сих пор ежедневно исполняют в царстве мертвых веселый канкан.





Иллюстрации





«Олимп». Зал Илиады, Палаццо Питти (фреска), Луиджи Сабателли. Библиотека изображений Де Агостини.





«Прометей прикованный». Питер Пауль Рубенс, ок. 1611–1618. Филадельфийский музей искусств, Пенсильвания, США / Приобретено Фондом У. П. Уилстака, 1950.





«Даная». Густав Климт, 1907–1908. Галерея Вюртль, Вена, Австрия.





«Акрисий, Дана и младенец Персей». Краснофигурная гидрия. V в. до н. э.





«Меркурий и Минерва вооружают Персея». Парис Бордоне. Середина XVI века. Музей искусств, Бирмингем.





«Персей и Грайи». Эдвард Бёрн-Джонс, 1892. Национальный музей Кардиффа.





«Персей». Жак-Клеман Вагре, 1879. Коллекция Питера Хорри.





«Медуза», на кожаном турнирном щите. Караваджо, ок. 1596–1598. Галерея Уффици, Флоренция.