Финист – ясный сокол

– Так вышло.

Князь-нелюдь внимательно осмотрел башку, наклоняясь, щурясь, а потом даже и потрогал длинным пальцем. Вдруг птичьи качества его внешности сделались резче и очевиднее, нос обострился, напоминая изогнутый клюв, и дёрнулись, напряглись плечи, как бы собирая силу для взмаха крыльев.

– Я бы забрал этот череп, – медленно сказал он. – Если никто не против.

Малой Потык громко фыркнул.

– Нет, – резко сказал он. – Это мой череп. Это я отрубил башку.

– Хорошо, – тут же ответил князь-нелюдь. – Конечно. Не возражаю.

– Я отвезу этот череп за перевал, – сказал Потык. – Обменяю на коров или коз.

Князь-нелюдь кивнул.

– Ты прав, – сказал он. – Это дорогая добыча. Летающих змеев почти не осталось. Кроме этого, есть ещё трое или четверо. Далеко на востоке, в земле Хань. Ты знаешь, где находится земля Хань?

Малой Потык задрожал от волнения.

– Не знаю, – смело ответил он. – Но я знаю, что змеев череп – мой. И что змеева порода сгинула. Боги стёрли её с лица земли. – Он помедлил, ухмыльнулся. – Как и вашу.

Князь-нелюдь поднял брови.

– Кто сказал тебе такое?

– Люди сказали, – ответил Потык.

Князь-нелюдь оглядел мальчишку с ног до головы.

– Может быть, – спросил он, нахмурившись, – ты хотел бы отрезать и мою голову? Как отрезал эту?

– Нет, – ответил Потык. – Не хотел бы. От змея был вред. Змей кричал и распространял смрад. А от тебя нет ни вреда, ни пользы, ни даже смрада. Твоя смерть нам не нужна. Как и твоя голова.

– Ты смелый юноша, – сказал князь-нелюдь. – Ты знаешь, что от этого змея родится другой?

Потык вернул себе спокойствие.

– Мне всё равно, – сказал он. – Убили этого, убьём и другого.

Князь птиц заинтересованно наклонил голову.

– Ты думаешь, – спросил он, – что убить – это лучший способ доказать правоту?

– Разумеется, – твёрдо ответил Потык. – Этому учат волхвы. Жизнь нельзя утвердить иначе, чем через смерть. Ведь если не будет смерти – как мы отличим бытие от небытия?

– Разумно, – сказал князь-нелюдь. – Но ты должен понять. Смерть – это не главное событие жизни. Часто бывает, что смерть ничего не меняет для человека.

Малой Потык – я внимательно наблюдал за ним – совсем осмелел, ухмыльнулся и гордо поднял голову.

– Ты не человек, – резко заявил он, сверля глазами нелюдя. – Ты ничего про нас не знаешь. Говорят, ваш род живёт три тысячи лет. Если так, я не могу постичь тебя, – но и ты не можешь постичь нас. Ты не понимаешь, что для меня ничто никогда не меняется. Всё и вся движется по кругу, и я тоже. Ты говоришь: после старого змея родится новый, – а для нас это ничего не меняет. Один змей подох, другой родился – так проявлена вечная сила Коловрата.

У меня, наблюдавшего за разговором, сложилось впечатление, что бронированный птицечеловек забавляется, – он ждёт, когда старуха изготовит лекарство, он хочет скоротать время, наблюдая за лесными дикарями, обмениваясь с ними словами на их простом дикарском наречии.

– Ты всё верно сказал, – ответил князь-нелюдь. – Но ты не понимаешь главного. Это существо тебе не враг. Оно пожирало мёртвых и больных животных и так поддерживало общее равновесие.

– Равновесие незачем поддерживать, – сказал Потык. – Оно и так есть. На нём всё основано. Наоборот, его полезно нарушить. Так оно ещё больше укрепляется, это равновесие.

Мне показалось, что Потык имеет умысел, нарочно нарывается на удар, – слишком презрительно он улыбался, слишком громко возражал князю птиц; это было смело, дерзко, красиво – но неосторожно. Я продолжал тревожиться, и тосковать, и оглядываться на топор, лежащий на траве в ногах у Потыка.

А Потык, перешагнув через топор, ещё добавил:

– Дело сделано, и говорить о нём бесполезно. Лучше скажи нам что-то более важное.

– Что-то важное? – переспросил князь-нелюдь, наморщив огромный коричневый лоб.

– Да, – сказал Потык. – Если твой народ на три тысячи лет старше нашего – скажи что-то, что мы должны знать. Что-то главное.

Князь-нелюдь протянул руку. Положил ладонь на плечо Потыка.

– Неть, – пророкотал он, немного сутулясь. – Мой народ не вмешивается в дела твоего народа. Мы существуем отдельно от вас. Так мы сохраняем свою кровь и свою особость. Разговаривая с тобой, я уже нарушаю древний обычай. Я не знаю, что тебе сказать. Задай точный вопрос, и я попробую тебе ответить.

Малой Потык оглянулся на меня – но я не ответил ему ни жестом, ни взглядом; я не знал, чем закончится разговор этих двоих.

Потык набрал было воздуха, чтоб задать князю птиц вопрос, – но вдруг из дымохода старухиной хижины пошёл клубами густой, горький дым сухих берёзовых дров, а вместе с ним – странный, скверный запах, стремительно разошедшийся по двору и дальше, вниз по склонам холма; минуло несколько мгновений, и ужасная вонь затопила округу; не успев задать своего вопроса, Потык зажал рукой лицо.


Гиблый дух был так тяжёл, что нелюди отпрянули от нас, все трое, и князь, и его стража, и то, как резко и невпопад они это проделали, выказало их слабость.

Нет, они не были всесильными, неуязвимыми полубогами: они были похожи на нас, обычных людей; они были, как мы.

Струя кислого смрада быстро иссякла, и спустя малое время старуха вышла из дома, держа в дрожащей руке глиняный кувшин с узким горлом.

Горло было забито деревянной пробкой и сверху толсто залито воском.

Марья появилась следом и держалась подле старухи.

Старуха кашлянула и сказала:

– Вот.

И протянула кувшин.

Но нелюдь спрятал руки за спину и произнёс:

– Как этим пользоваться?

– Вовнутрь, – ответила старая Язва. – Как глотнёт – так заснёт. Когда проснётся – пусть ещё глотнёт. И так пусть пьёт и спит, пока не выспится и всё не выпьет. Когда будет блевать – воды не давайте, так ещё хуже будет. Лучше вина. И самое главное: когда всё выпьет и очнётся – не узнает никого. И про себя помнить ничего не будет. Тебе, князь, придётся заново объяснить ему, кто он такой, как его зовут и для чего он родился.

Нелюдь протянул руку и взял кувшин. Взвесил в ладони.

– Судя по запаху, это сильное лекарство.

– Очень сильное, – ответила старуха. – Сам удивишься.

– Хорошо, – сказал князь-нелюдь.

Зажав глиняную ёмкость в обширной ладони, он повернулся и зашагал прочь.

– Стой! – крикнула Марья. – Ты обещал взять меня с собой!

Она бросилась, оттолкнув старуху, бегом, следом за главным нелюдем, который, не укорачивая шага, уходил прямо в туман; почти догнала, почти вцепилась в широкий крепкий пояс на его спине – но два княжьих охранника придвинулись с двух сторон, опустили гладкие копья, преградили путь.

Девка – как и все мы в тот миг – поняла, что её обманули.

Что князь птиц не собирался держать обещания.

И в моей голове сразу всё сложилось в верное понимание случившегося. Нелюди с самого начала решили нами пренебречь; все их торжественные клятвы были пустым сотрясением воздуха; ради своих целей они пообещали нам всё, что мы хотели, а потом – без сожаления, легко, спокойно отказались от обещаний; они совсем нас не боялись.

Марья взвыла, рванулась, вцепилась в древки копий, преградивших ей путь; дёрнула, силясь сокрушить, – но охранники надвинулись и перехватили копья ближе, усиливая противодействие, нажимая телами, – и от рывка их рук девка отлетела прочь, шагов на пять.

– Нет! – кричала она, захлёбываясь слезами отчаяния. – Нет! Нет!

Но туман уже поглотил и князя птиц, и двух его солдат.

И когда Марья, вскочив с земли, бросилась следом, в попытке догнать, – из серой пелены донёсся оглушительный свист, изнуряющий, отвратительный, слишком резкий, закладывающий слух, подавляющий волю к сопротивлению: боевой крик птицечеловеков.

Его нельзя было выдержать; только зажать уши и отвернуться.

Так я и сделал.

Марья упала в чёрную траву рядом со мной, обхватив руками голову.



Когда они перестали кричать, я первым встал с земли.

Гадкая желчь позора наполнила моё нутро.

Птицечеловеки нас обманули.

Не стали с нами драться, и даже ничего не сказали: просто повернулись спиной и исчезли.

И мы, при всей нашей решимости, при всей отваге, при всех имевшихся ножах и дубинах, – никак не сумели воспрепятствовать.

Отпустили.

Потык пришёл в крайний гнев, схватил топор – мой топор, валявшийся у его ног, – и побежал, с яростным воем, следом за нелюдями, в туман, и пропал; но спустя малое время вернулся, обескураженный.

А над его головой в сизой мгле пролетела стремительная чёрная тень: летающая лодка ушла в облака.