Финист – ясный сокол

– Горын за тыном! – повторяет Тороп.



Ты бьёшь его – а всё нипочём. Как с гуся вода.

В сырую, прохладную погоду драться сначала вроде бы сподручней. По телу холодок, в жилах – крепость. Но потом, спустя время, начинаешь обливаться по́том. Ладони тоже потеют: держать рукоять неудобно.

Ты помнишь битвы, где люди рубились по три, четыре дня подряд.

Они сходились, махали оружием, потом расходились, делали перерыв, чтоб отдышаться, – и снова сходились.

Ближе к концу первого дня каждая отдельная схватка становилась всё короче, а перерывы меж ними – всё дольше.

Непросто махать боевым сажалом или секирой: плечи, спина и шея быстро устают.

У каждого такого воина всегда были присные, товарищи, готовые в перерыве поднести мех с водой или кусок хлеба.

В лучших и самых тяжёлых боях, которые ты видел, никто никому не отрубил голову, не вскрыл живот или горло.

В лучших боях, где-то к концу третьего или четвёртого дня, один из двоих противников просто не выдерживал, не находил сил, чтобы продолжать, – поворачивался спиной и убредал прочь. В других случаях присные и друзья уводили его под руки или уносили.

А у победившего не было сил даже на то, чтобы крикнуть вслед какие-то слова.

Расходились молча, победитель и проигравший.

Бились обязательно с обеих рук, потому что, какая бы сильная не была одна рука – три дня изнурительной драки не выдержит; нужна рука вторая.





* * *


Ты бьёшь гада по башке, по плечам, по носу. Ему больно, он дрожит, дёргается.

Неважно, кто против тебя, человеческий враг или неразумный гад. Законы боя везде одинаковы.

Марья не участвует в общем деле – у неё нет дубины.

Есть боевой железный топор, он висит у тебя за спиной, но ты не намерен пускать его в дело. А тем более доверять девке.

Ты, и рядом стоящий Тороп, орудуете двумя обычными дубинами, нанося удары, отбегая и отдыхая, – а девка подготавливает новые светочи взамен потухших, и наблюдает за вами, и держит наготове бутылёк для яда.

Она притащила на спине четыре вязанки хвороста и ладит смоляные палки на малом костерке.

Солнце клонится к закату. А мы так и не угомонили гадину.

О том, чтобы подобраться к морде и добыть слюну, не может быть и речи.

Ты впадаешь в боевой морок, перестаёшь чувствовать усталость и одышку, перестаёшь замечать окружающее, не видишь ни света, ни тьмы – только врага, неубиваемого, рычащего, не принадлежащего к твоему миру.

Или ты его, или он тебя.

Битва – та же охота; неизвестно, каков будет конец. То ли ты одолеешь, то ли тебя одолеют.

Сколько сил осталось у змея – неизвестно. Сколько осталось у тебя – тоже неизвестно. Наслаждение в том и заключается, что ты не знаешь ничего, Коловрат несёт тебя по кругу, и ты держишься за оружие, как за ось мирового колеса. Отпустишь рукоять – и тебя снесёт с круга, выкинет прочь, туда, где сидят за длинным, скатертью покрытым, уставленным яствами столом твои отцы и деды, твои щуры, – они тебя ждут, они машут руками: давай, присоединяйся, Ванька Ремень, заждались уже, – но ты за стол отцов не торопишься, потому что туда всегда успеешь, а хочется ещё пожить.

Вроде ты давно мёртвый, и видел смерть во множестве обличий, давно всё решено, и если сегодня уцелел – то завтра всё равно ляжешь. Все полегли, и ты тоже ляжешь, присоединишься к большинству.

Но ещё пожить – хочется, страсть как хочется.



Змей трясётся и сильно дёргает хвостом.

Он изгибает спину и харкает старыми переваренными костями; от тухлого смрада вы все разбегаетесь, как от огня.

Начинает темнеть.

Ты с трудом поднимаешь дубину.

Гадина сильно пострадала от ударов, но не успокаивается.


Если ей достаётся особенно сильно и больно – меж ноздрей, например, – она не только воет и хрипит, но и издаёт свист на таком пределе слуха, что у тебя кружится голова.

Ты два раза хорошо попадаешь ей по здоровому глазу, по чешуйчатым набухшим векам; она затихает надолго; переводя дух, ты смотришь, ждёшь, – неужели угомонилась? Гадина недвижима; её ноздри, обычно раздутые, вдруг захлопываются; Марья осторожно приближается сбоку, держа в руке глиняную посудинку; вы подходите ближе на шаг, на два; тычете дубинами в губу – ничего не происходит.

Осмелев, ты ещё подшагиваешь; по губе змея обильно течёт тот самый, нужный вам яд, мутная жёлтая слюна, в хлопьях более густой и тёмной пены, наподобие лошадиной; слюны много, хватит не на малую посудинку – на колодезную бадью. Слюна вытекает, пропадая просто так, впитываясь в изрытую когтями вонючую землю, – ты смотришь с сожалением, выдёргиваешь посудинку из пальцев Марьи, подходишь вплотную и пытаешься сунуть змею в зубы.

Но вдруг его глаз открывается, и огромный коричневый клинообразный зрачок смотрит на тебя, и пасть мгновенно, с рёвом горла, распахивается, обнажая все три ряда зубов, передние из которых – вдвое больше медвежьих клыков.

Успеваешь выдернуть руку за малый миг до того, как звонко щёлкают кривые челюсти.

Отскакиваешь, падаешь; кулак с посудинкой прижал к себе: не разбить чтоб.

Змей пытается реветь, пронзает когтями землю.

Земля под ним пропитана его мочой и калом, она горячо дымится и издаёт чудовищный запах.

Встаёшь; посудинка цела; сам цел тоже; Марья смотрит виновато; Тороп хрипло кричит: «Хэй, хэй!» – и машет огнём перед мордой твари, отвлекая её внимание; тварь шипит и выкидывает голый язык.

Нужно думать, что делать дальше.

Тварь не успокоена. Добыть яд пока невозможно.

И, наверное, девка не сможет попасть в птичий город.

Ты воевода этого отряда – тебе пора прекратить бой и увести людей.

Очевидно, что противник сегодня слишком силён; его не одолеть.



Под вечер холод усиливается; новые громады напитанного влагой воздуха перетекают через ближние горы, и этот воздух вроде бы ещё не студёный, но от сырости его – мёрзнут пальцы.

Осень приближается; она уже здесь.

Тяжёлая роса падает на траву задолго до наступления темноты.

Я знаю: там, за горами, есть ледяные берега морей, и тёплое течение, идущее с севера. Оно приносит льды и туманы. С ним приходят неисчислимые косяки жирных морских рыб. Эти косяки столь изобильны и огромны, что ни один народ севера не остаётся без добычи. Благополучие и покой воцаряются на берегах студёных морей.

Я знаю: в это самое время на юге, в пяти тысячах вёрст от ледяного туманного берега, кочевники угоняют свои стада с выеденных, пустых пастбищ.

Молодняк уже поднят и выкормлен.

Главы родов, степные каганы, возвращаются на свои зимние стоянки, в логи, в низины, в балки, где не так свищут ветры.

Степные народы наслаждаются кобыльим, овечьим и козьим молоком; это время довольства, это многие долгие и счастливые дни сытости.

Скоро накатит с севера зима, накроет мир снеговыми валами.

Скоро, скоро всё поглотит равнодушный лёд.

Но пока все сыты, и у каждого бедняка на столе хлеб, и дети растут.



Об этом думаешь, отковыляв на тридцать шагов от места боя, в сторону от костра, чтобы не душил дым.

Марья сожгла весь запас смолы, костёр чадит сажей.

Сил совсем нет.

Снимаешь шлем, развязываешь подшлемник, насквозь мокрый.

Волосы слиплись в колтун и стоят дыбом.

Тороп падает рядом, дышит, как зверь. Он не имеет привычки к длительным боям, он измотан напрочь. Конец его дубины измочален.

Солнце садится. Закат мутный, низкие облака, звёзд не видно, только лунное пятно.

Луна сегодня почти готова: завтра будет полная.

Бабка, думаешь ты, всё точно рассчитала.

Наступает ночь.

И ты, и Тороп уже обломали об змея обе дубины, и очень устали, и Марья тоже, и выпили всю воду, и сожгли всю смолу. И ведьмина посудинка – уже вторая по счёту – давно разбита. И нечем поддерживать костерок.