Финист – ясный сокол

– Они уже здесь. Один или двое. Разведчики. Они могут подумать, что мы – засада. И тогда птичий князь не прилетит.

– Прилетит, – ответила Марья, тоже – одними губами. – Птицечеловеки людей не боятся.

Я оглянулся на Потыка и Торопа: они смотрели, как мы шепчемся.

– Если прилетит, – спросил я, – что ты ему скажешь?

– Попрошу, чтоб отнёс меня в свой город.

– А что взамен?

– Счастье его сына.

– Почему думаешь, что княжий сын тебя помнит?

– Вспомнит.

– Три года прошло. У него другая жизнь. Вокруг него другие девки. Ты придёшь – а он скажет: знать тебя не знаю. Что будешь делать?

– Он так не скажет.

– Князь птиц говорил, что Финист болен.

– Я вылечу.

– Каким образом?

– Не знаю. Увижу – пойму.

– А если князь откажет?

– Буду умолять.

– Мольбы не трогают князей и вождей. Иначе мир управлялся бы не княжьей волей, а мольбами просителей.

Я жестом попросил Потыка и Торопа приблизиться и прошептал всем троим:

– Слушайте меня. Если нелюдь придёт – говорить буду я. Вы – молчите. Вы не умеете вести переговоры. Особенно ты молчи, – попросил я Торопа. – Не умеешь врать – ничего не говори. И вот ещё.

Я снял с пояса свой боевой шлем и протянул Марье.

– Надень. Пусть нелюдь не видит твоего лица. Так будет лучше. И мою броню тоже надень. И молчи. Иначе всё испортишь.

Марья помедлила, подумала и кивнула.

Темнота сгустилась.

Начало ночи мы провели в напряжённом молчании.

Неизвестный наблюдатель всё это время сидел над нами, прячась в ветвях, затем исчез без единого звука.

Мы долго ждали. Торопа сморило, он задремал. Прошедшим днём ему досталось слишком много сильных переживаний. Марья, облачившись в мой доспех и водрузив шлем (и то, и другое было ей не по размеру), сидела недвижно, но дышала шумно и горячо: волновалась.

Я подумал, что мы не должны вести себя как воры или тайные пластуны; достал из торбы оселок и стал править лезвие топора.

Скрежет камня по железу далеко разнёсся по чёрным зарослям, пугая ночных зверей, но успокаивая меня; каждый воин знает, что забота об оружии хорошо помогает сосредоточению.

Такова польза любой правки: себя ли затачиваешь, или свой топор, или хотя бы сдабриваешь жиром броню, – это даёт верную дрежу, ровное состояние духа и сердца.

И вот – когда звёзды над нами обрели полную яркость, когда в лесном безмолвии стали тонуть, пропадать даже крики филинов, когда свет полной луны посеребрил верхушки сосен и елей, – стремительная тень пересекла небо; летающая лодка опустилась возле ведьминого дома, сильно раздав вокруг себя тяжёлый и сырой ночной воздух; я был далеко от места и почти ничего не видел.

Неслышно ступая, подошёл ближе и посмотрел, прячась за деревом.





12.


В лодке прибыли пятеро. Четверо выпрыгнули сразу – быстрые, сноровистые, ко всему готовые; разошлись вокруг, осмотрели место; только потом вышел пятый, главный; шаги его были тяжелы.

Скрипнула открываемая дверь, и этот пятый – главный нелюдь, птичий князь – скрылся в ведьмином доме.


Я вернулся к остальным. Кинул камешком в Торопа, попал в голову; мужик проснулся, тряхнул головой.

Наверное, ему снилась беременная жена. Если бы я был женат, я бы хотел видеть во сне только свою любимую женщину.

– Пошли, – сказал я. – Передвиньте ножи за спину. Это знак мира. И молчите.

Мы направились к старухиному дому. Марью колотило от волнения. Малой Потык шёл впереди неё, готовый защитить; но и он сильно волновался, как волнуются все молодые ребята в ожидании драки.

Когда мы приблизились – посох старухи, оставшийся вонзённым в землю, вдруг запылал, как светоч, и осветил всех нас.

Я впервые видел, как горит голая древняя кость: слишком ярким, нездешним, опасным, синим огнём.

Двое нелюдей, огромных, вооружённых круглыми щитами и длинными копьями, во мгновение ока возникли подле нас. У обоих были узкие лица, полускрытые забралами шлемов, и большие глаза, внимательные и одновременно равнодушные.

В свете синего огня их брони переливались всеми цветами.

Они выглядели так, что каждый мог бы без усилий растерзать нас, всех четверых.

Оба были на две головы выше меня и вдвое шире в плечах, и их длинные руки бугрились жилами и мощным мясом.

Я собрал всю свою храбрость, чтобы подойти ближе.

Один из двоих перегородил мне путь.

Он двигался совершенно бесшумно и очень быстро, – я сумел уловить только слабое текучее движение, из темноты – на свет; одним броском за миг преодолев расстояние в тридцать шагов, он появился прямо передо мной и выставил круглый щит.

Из дома тем временем доносились голоса ведьмы и князя нелюдей; они громко спорили на чужом наречии, звучащем трескуче и сложно.

Я несколько раз уловил знакомое слово «архонтас» и узнал ромейский язык; слово значило «князь».

Что же, подумал я, ведьма не обманула хотя бы в том, что ночной гость действительно был самым главным нелюдем.

Стоящий передо мной охранник не шевелился. Мы тоже стояли недвижно.

Наконец, дверь избухи распахнулась; князь птиц медленно вышел на свет.

Костяной светоч загорелся ярче.

Нелюдь сделал несколько шагов вперёд и остановился. Охранник бесшумно отвалил в сторону.

Князь птиц ничем не походил на птицу. Лицом отдалённо напоминал уроженцев дальнего юга: горбатый нос, скулы углами, сильно выдвинутый подбородок, глаза широко расставленные, чёрные.

Под тяжёлым взглядом этих глаз Потык, стоящий рядом со мной, попятился.

– Кто хочет со мной говорить? – спросил князь птиц.

В голосе было столько могущества, что мой рот наполнился слюной.

– Я хочу.



Нелюдь попытался подавить меня взглядом, но я эти приёмы знал – посмотрел в ответ, не мигая, прямо и спокойно, как только мог.

Потом вежливо поклонился.

А про себя проверил: готов ли умереть? Вот здесь, теперь? На этом пригорке, заросшем лебедой, возле чёрной кривой избы, на глазах у людей, которых едва знал, и нелюдей, которых не знал совсем?

На глазах у девчонки, которую полюбил нечаянно?

Если это мой смертный час – буду ли в обиде на богов? На судьбу? На предков? На того, кто меня убьёт?

И сам себе ответил: да, готов.

Эта смерть будет ничем не хуже любой другой.

Может, не в сверкающей славе, не в честном поединке, на глазах у тысячной дружины.

Но и не в позоре, не ради мелочного выигрыша.

– Меня зовут Иван Ремень, – сказал я, и ещё раз поклонился, но уже не так низко и медленно.

Князь-нелюдь не назвал своего имени.