Детектив весеннего настроения

– Именно такие девушки нравятся мужчинам?

– Мне нравятся, – нахмурился он.

– Чего тогда ситуацией не воспользуешься? – спросила я лукаво.

– Чтобы начать тебя раздражать? – хмыкнул он. – Не думай, что твоему мужу было легко расстаться с тобой. Иногда стоит чуть-чуть заботиться о других.

– Вот теперь я чувствую себя ужасной свиньей.

– Уверен, это ненадолго, – усмехнулся он.

– Доставай пока свою раскладушку, а я вымою посуду.

Однако из-за стола мы поднялись не скоро – сидели и разговаривали. Обо всем на свете. Ко мне вновь вернулось чувство какого-то узнавания. Словно мы с Ковалевым уже сидели вот так когда-то, неспешно беседуя.

– Слушай, мы не могли встречаться в прежних жизнях? – пошутила я.

– В этой я тебя точно проворонил, а в других… как знать.

– С чего вдруг такой пессимизм?

– Как там говорится… «во многой мудрости много печали»? Грустно сознавать, что в жизни есть что-то не для тебя, но с этим приходится мириться. Я никогда не стану космонавтом, как мечтал в детстве, не увижу Антарктиду… Много чего будет не так, как хотелось бы… Я научился радоваться тому, что есть.

– Ты очень разумный человек. А делать глупости ты не пробовал?

– А чем я сейчас занимаюсь? То-то… Так что о разуме молчи лучше.

– Ладно, – вздохнула я. – Нас ждет энциклопедия черной магии.

– Профессор же подтвердил: нет такого ритуала. Зачем тебе энциклопедия?

– Светке же она понадобилась…

Мы приступили к изучению, разделив стопку листов пополам.

– Чушь какая-то, – время от времени бурчал Ковалев. В общем, я была с ним согласна.

Часов в двенадцать Ковалев отправился в ванную, снабдив меня постельным бельем. Я пошла выпить чаю и столкнулась с ним в дверях. Он был в джинсах и расстегнутой рубашке. И тут же поправил ее на груди, точно скромница гимназистка, но я успела заметить шрам, который шел из-под мышки и рассекал весь бок.

– Что это? – кивнула я.

– Ерунда.

– Ерунда так не выглядит. Можно взглянуть?

– Нельзя, – посуровел он. Я закатила глаза, а он задрал рубаху и сказал: – На, любуйся!

– Давно это было?

– Успел забыть. Если у тебя есть шрамы, самое время их продемонстрировать.

– Бог миловал, – развела я руками.

Шрам не был старым. Возможно, он так ответил, потому что не желал распространяться о том, как его заработал. Возможно даже, что шрам, то есть ранение, от которого он остался, было причиной его увольнения из армии. Далеко не все любят рассказывать о своем героическом прошлом.

Я сменила Ковалева в ванной, а когда покинула ее, дверь в кухню была закрыта, свет не горел. Я устроилась в постели, выключила свет и принялась разглядывать потолок. Если быть до конца честной, я была уверена, что долго он не выдержит и вскоре появится в комнате, вот и ждала. Но не дождалась.



Утром я проснулась, потерла глаза, сладко потянулась и стала прислушиваться к звукам из кухни. Алексей Дмитриевич, вне всякого сомнения, уже встал и теперь готовил завтрак. Я решила, что, возникнув перед ним в пижаме, особого урона его скромности не нанесу. На всякий случай взглянула на себя в зеркало. Все-таки следует умыться. Заспанная красавица тоже восхитительна, но лучше быть во всеоружии. Поэтому я сначала прошла в ванную, а уж потом заглянула на кухню.

– Кашу есть не буду, – честно предупредила я.

– Кашу буду есть я. Кстати, доброе утро.

– Доброе, – ответила я и плюхнулась на стул.

– Руки мыла?

– Чем таким я занималась ночью, чтобы мне с утра руки мыть?

– Жаль, что девчонок в армию не призывают. Тебе бы пошло на пользу.

– Да? И чему полезному меня бы там научили?


– Кашу есть по утрам, например. Тебе я приготовил яичницу. Держи. – И он поставил передо мной тарелку. – Кстати, сколько тебе лет?

– Ты же видел паспорт. А потом, что за вопросы задают мужчины в этом городе? Ты уже второй за неделю.

– А первый кто, твой Павел?

– Не называй его моим, пожалуйста. Мы делили постель по необходимости, но даже не коснулись друг друга.

– Невероятно стойкий парень.

– Ты тоже.

– Сравнила! Он лежал с тобой рядом, а я на раскладушке в кухне.

– Кстати, я бы не возражала, реши ты составить мне компанию. Или я на твой вкус старовата, потому ты о возрасте и спросил?

– Я спросил о возрасте, потому что вдруг подумал: ты вполне могла бы быть моей дочерью.

– А тебе сколько?

– Сорок шесть.

– Ух ты… Твоему телу любой двадцатилетний позавидует. Как ты с такими достоинствами умудряешься выглядеть побитым молью участковым, для меня загадка.

Выражение глаз Ковалева совершенно не изменилось, он лишь насмешливо улыбнулся. Но потом, в течение дня, я ловила на себе его внимательный взгляд, точно он ко мне приценивался или пытался отгадать некую загадку. Чувствовать его рядом было приятно и тревожно одновременно, и это тоже сбивало с толку.

Мы пили кофе, когда у меня зазвонил телефон.

– Ланочка, доброе утро, не разбудил?

Я едва не взвизгнула от радости: звонил Марк Абрамович Иоффе, друг моего деда, и надеюсь, что и мой тоже.

– Рада вас слышать! – сказала я с чувством и поинтересовалась, как прошла рыбалка.

Марк Абрамович с энтузиазмом рассказывал минут пять, потом посерьезнел и спросил:

– Ты ко мне заезжала не просто так?

– Каюсь, – вздохнула я.

– Тогда жду сегодня у себя дома в любое удобное для тебя время. Работы накопилось, так что я весь день за письменным столом.

– А если мы приедем через полчаса?

– Буду рад. А кто это мы?

– Мы – это я и мой друг.

– Надеюсь, у вас с ним самые нежные отношения? Тебе пора замуж.

– Я уже была замужем.

– Неудачная попытка не считается. Приезжайте, жду.

– Поедем? – спросил Ковалев, торопливо убирая со стола.

– Конечно.



Марк Абрамович жил в бывшем дворянском особняке в самом центре города. После революции особняк отдали под коммуналки, оттого дом много лет именовали Вороньей слободкой. Не одно поколение граждан, пройдя через коммунальный рай, воспитало в себе стойкое отвращение к совместному быту, а заодно и к соседям. В семидесятых годах прошлого века отцам города стало стыдно за этот оплот незабвенных персонажей Зощенко, и здание отдали под студенческое общежитие. Через десять лет после этого оно приобрело такой вид, что его совсем было решили снести. Но власти вдруг одумались. Особняк отреставрировали, и в бывшем дворянском гнезде появились вполне благоустроенные квартиры. Дом приметили люди с деньгами, первый этаж купил банкир, второй – генеральный директор какой-то крупной компании, и строение стало выглядеть образцово.

Марк Абрамович был свидетелем всех этих превращений. Во флигеле дома он появился на свет, в двух крохотных каморках его семья прожила лет сорок. Во времена студенческого общежития комнаты оставили за Марком Абрамовичем – он читал лекции в вузе, которому общежитие принадлежало. Потом настал светлый миг получения отдельной жилплощади, но миг, как ему и положено, длился недолго – квартиру Марку Абрамовичу выделили все в том же флигеле, второй этаж в котором приобрел лидер местных коммунистов. Естественно, лидеру хотелось приобрести и первый, но Марк Абрамович заявил, что никуда переезжать не намерен, сильно усложнив себе этим жизнь, потому что нажил в лидере непримиримого врага. При личных встречах, которые, к счастью, бывали нечасты, лидер то обвинял Марка Абрамовича в распятии Христа, то ядовито напоминал, какие фамилии в действительности носили Зиновьев и Каменев, и грозно рычал «продали Россию», что очень веселило Марка Абрамовича, потому что в отличие от соседа он был не только умным человеком, но еще и обладал чувством юмора.

– Сюда въезд запрещен, – такими словами нас встретил дюжий дядька. За минуту до того он въехал во двор и теперь с неодобрением наблюдал, как мы следуем его маршрутом.

– Серьезно? – огорчилась я. – А вы не на этой машине подъехали?

– Я здесь живу.

– Мы теперь тоже, – ответила я и направилась к подъезду. Дядя устремился за мной с неизвестной целью, но под взглядом Ковалева внезапно притормозил. Я нажала кнопку домофона, а дядя досадливо плюнул.

Дверь открыла Алиса Ивановна, супруга Марка Абрамовича.