Даже если я упаду

Она не смотрит на моего брата.

Но выражение ее лица такое же, как на той фотографии. В точности такое же.

И фотографию порвали пополам, разъединяя Эллисон и Кэла.

Меня бьет крупной дрожью.

– Брук?

Я не отвечаю сестре; даже не поворачиваюсь к ней. Я не могу смотреть ни на что, кроме этих двух фотографий передо мной – фотографий, которые могли бы, наконец, объяснить то, что казалось мне невозможным.

– Он сказал, что в ту ночь там был кто-то еще. – Я снимаю со стены первый снимок. – Он не хотел, но у него вырвалось. Я знала, что это, должно быть, Эллисон, но не понимала, почему она молчит. – Я оборачиваюсь. Лора стоит в дверях, по-прежнему не переступая порог комнаты Джейсона. Она тоже дрожит, видимо, давно наблюдая за мной.

Поначалу я говорю нарочито медленно, прощупывая возможную реакцию Лоры, но, когда вижу, что она не бросается с криком прочь, слова льются быстрее и голос звучит увереннее. Я без утайки рассказываю сестре о своем последнем визите к Джейсону, о встрече с Эллисон – все, что не могла рассказать Хиту.

Все, что начинает приобретать ужасающий смысл.

Джейсон любил Эллисон до беспамятства. На протяжении года, пока они встречались, я видела слишком много доказательств этой любви, чтобы сомневаться в его чувствах. Он бы жизнь за нее отдал.

Теперь я уверена, что он убил из-за нее. Она стала причиной драки с Кэлом. И, если она была там или, возможно, застала их там… до того, как все произошло… Может, она убежала. Джейсон сказал, что погнался за кем-то. Это могло объяснить, почему она чувствует себя виноватой. Возможно, если бы она не сбежала, ей удалось бы остановить это. И если бы Джейсон не побежал за ней, он мог бы остаться… у него было время подумать, раскаяться в своих действиях и оказать помощь раненому Кэлу… может быть… Я не могу слишком долго думать об этом, иначе все рухнет как карточный домик.

Чем больше я говорю, тем шире распахиваются глаза Лоры, уже едва не выскакивая из орбит, когда я решительно направляюсь к двери.

– Мне нужно еще раз поговорить с Эллисон.

– Нет! – Меня останавливает не крик, слетающий с губ моей сестры, а то, что она врывается в комнату Джейсона и вцепляется в мою руку. – Пожалуйста, ты не можешь уйти. Не можешь. Не оставляй и ты меня. Нет… – Она утыкается лицом мне в плечо, всхлипывая и умоляя.

Роняя фотографии на пол, я вскидываю руки, чтобы обнять сестренку, сотрясающуюся каждой клеточкой тела, и лужи невыплаканных слез стоят в моих глазах. Страх Лоры настолько густой, что его можно потрогать, и я с кристальной ясностью понимаю его истоки. Мои объятия становятся крепче. Лора уже потеряла брата и теперь боится потерять еще и сестру, ведь я только что сказала, что собираюсь бросить вызов тому, кто, возможно, подтолкнул его к убийству.

Однако я должна идти, я должна знать, что на самом деле произошло в ту ночь, но каждый раз, когда я пытаюсь высвободиться и все объяснить, Лора крепче впивается в меня и плачет еще горше. Никогда еще я не видела ее такой. Это так тревожно и к тому же громко, что я боюсь, как бы мама не услышала снизу.

– Ладно, ладно. – Я поглаживаю ее по спине. – Я никуда не поеду. Лора, я обещаю, что не уйду.

Она приподнимает маленькое заплаканное личико.

– Ты не можешь уйти.

– Я не уйду. Пойдем в мою комнату, хорошо?

Лора цепляется за меня всю дорогу, до самой комнаты, где мы неловко заползаем на кровать, держась друг за друга, как бывало в детстве, когда Джейсон заставлял нас смотреть ужастики.

В тот вечер мы не смотрим ужастики. Мы смотрим «В джазе только девушки», и, наслаждаясь ощущением сестринской головки у меня на плече и ее шелковистых мягких волос под моим подбородком, я почти забываю о двух фотографиях на полу комнаты Джейсона.

Душечка Мэрилин Монро уже второй раз за ночь распевает в поезде «Дай себе волю», когда я наконец-то могу выскользнуть из-под спящего тела Лоры и на цыпочках прокрасться обратно в комнату Джейсона.

Фотографии там же, где я их обронила.

Уже за полночь, но вместо того, чтобы спокойно вернуться в свою комнату, я хватаю ключи, тихонько спускаюсь вниз и выхожу из дома.





Глава 38




По дороге к Эллисон я не замечаю ни одной машины, ни одного ориентира, ни одного человека, хотя можно представить, сколько людей и автомобилей проносится мимо меня, пока я преодолеваю эти долгие мили.

Первое, что я вижу отчетливо, – это неоновую вывеску закусочной Розанны, мерцающую красно-золотыми огнями в ночи. Время позднее, начало третьего, и закусочная выглядит еще более безлюдной, чем во время моего предыдущего визита ранним утром. Но Эллисон там. Я вижу ее в окно, когда подхожу ближе.

И она видит меня.

Тебе мало было Эллисон? Сначала подружка твоего брата, а теперь сестра его убийцы.

Вот что Гвен сказала Хиту. Накатывает тошнота. Он никогда не упоминал о ней, ни словом не обмолвился в наших долгих разговорах, даже когда я признавалась, как отчаянно хочу разобраться во всем и понять. Не из-за нее ли он так резко заткнул мне рот, когда мы беседовали у него на работе? Знал ли он, что она была там той ночью? Может, и он пытался ее защитить? Но почему? Ради брата или ради себя?

И как я могла быть настолько глупа? Все, кому я доверяла, предали меня. Почему я решила, что Хит окажется другим?

Потому что он должен был знать, каково это. Я думала, что мы с ним в одной лодке.

Я пытаюсь выбросить – в буквальном смысле вытрясти – эти мысли из головы, хотя тошнотворное бурление в животе не проходит, когда я вижу, как Эллисон нервно передает блокнот другой официантке и, толкая стеклянную дверь, выходит из закусочной. Она не спускает с меня глаз, пока идет мне навстречу через парковку.


– Я знаю о тебе и Кэлвине. – Я ожидаю, что это откровение вновь повергнет Эллисон в ужас, и она рухнет на землю. Но я никак не ожидаю, что она медленно закроет глаза и выдохнет так, будто годами сдерживала дыхание.

– Откуда? – спрашивает она, не открывая глаз.

– Я нашла фотографию, на которой ты с ним. – Я сглатываю. – И от Хита.

Эллисон распахивает глаза, когда до нее доходит скрытый смысл моих слов. До меня тоже доходит, и воспоминания о том, как мать и сестра Хита застукали меня в его объятиях, окатывают ушатом ледяной воды. Перед глазами встает Лора, дрожащая и такая маленькая в моих руках.

Осмелевшая, я обрываю поток вопросов от Эллисон.

– Когда? – Я не вижу необходимости вдаваться в подробности.

Она смотрит на меня с немой мольбой, но я даже не моргаю под этим взглядом. Наконец она опускает глаза на тонкий золотой браслет на запястье.

– Мы не хотели поддаваться этому чувству и долго пытались его отрицать, потому что оба любили Джейсона. Но оно не уходило, даже когда мы старались держаться друг от друга подальше.

– Не очень-то вы и старались. – Я вытаскиваю порванную фотографию, где они втроем и где она не смотрит с обожанием на своего тогдашнего бойфренда. Эллисон с трудом заставляет себя взглянуть на две половинки, сложенные вместе.

– Вот почему мы знали, что должны признаться Джейсону прежде… прежде чем что-нибудь случится. Он заслуживал того, чтобы знать правду. Я хотела сама это сделать, но Кэл настоял на том, чтобы мы предстали перед ним вместе. Так мы и сделали… и… – У Эллисон дрожат губы. – Это было ужасно. Он не поверил нам… а потом… – Ее голос звучит глухо. – Когда поверил, стало еще хуже.

Я зажмуриваюсь, думая о том, что пришлось пережить Джейсону. Мало того что он потерял любимую девушку, так ее отнял его лучший друг. Совсем как история любви дяди Майка к моей маме. И я ничего не знала. Никто из нас не знал. Он не сказал ни слова. Я открываю глаза, и одинокая слеза скатывается по моей щеке, пока Эллисон продолжает.

– Он был так зол. Разбил кулаком окно в машине Кэла. Ему стало плохо, ты знаешь, при виде крови, но, когда мы попытались ему помочь… он разбил другое окно.

Я цепенею от холода, слушая ее рассказ о вспышке ярости у Джейсона; сразу вспоминается, как он кричал на меня по телефону. Слухи о его вспыльчивости ходили еще в старших классах школы.

– Это было за неделю до смерти Кэла, и он был так расстроен из-за реакции Джейсона, что порвал со мной. Он сказал, что наши чувства были ошибкой и, если бы мы больше времени проводили врозь, поняли бы это раньше и не пришлось бы обижать Джейсона. – Ее пальцы теребят браслет. – За день до своей смерти он даже сказал мне, что собирается заняться переводом в другой колледж, за пределами штата. Тогда я видела его в последний раз. Меня там не было, Брук, но я знаю… – Ее глаза снова наполняются слезами. – Они встретились в ту ночь, Кэл должен был сказать Джейсону о том, что уезжает. Последнее, что он пытался сделать, это исправить все, что между ними произошло.

Теперь моя очередь пошатнуться. Я мотаю головой, пытаясь отмахнуться от слов Эллисон.

– И ты собиралась вернуться к моему брату как ни в чем не бывало?

– Нет, – шепчет она. – Если я не могла быть с Кэлом, я не хотела быть ни с кем другим.

– Ты сказала об этом брату Кэла? – спрашиваю я, хотя это уже не имеет значения, ничего уже не имеет значения.

После некоторой заминки она кивает.

– Может, с месяц назад. Я была у него дома и…

Я едва не складываюсь пополам. В тот день, когда он меня поцеловал. Я чувствовала, что он что-то недоговаривает. Почему же так больно? Почему меня волнует, разбито ли мое сердце, если оно уже разбито так, что не подлежит починке?

– Мне очень жаль, я так виновата. – Эллисон, уже не скрывая слез, делает отчаянный шаг ко мне, но я тут же отступаю назад. – Я действительно любила Джейсона. Любила. Видит бог. – Она рассыпается на глазах. Не физически, нет, она держится на ногах, но душа ее рвется в клочья на моих глазах. Ее голос срывается от слез, так что я могу разобрать лишь отдельные слова, и приходится самой восполнять пробелы.

Ей пришлось исчезнуть после смерти Кэла. Она винила себя в том, что сделал Джейсон той ночью, и боялась, что, если выступит и расскажет о своих отношениях с обоими, Джейсоном и Кэлом, могут появиться основания добавить к обвинению преднамеренность. Это означало бы пожизненное заключение в лучшем случае или, что более вероятно, смертный приговор.

Эллисон не могла позволить, чтобы из-за нее погибли единственные два человека, которых она когда-либо любила.

Непрошеные, ко мне возвращаются эпизоды, связанные с арестом Джейсона и предъявлением обвинения. Доказательства, которые укладываются в рассказ Эллисон; факты, которые я прежде игнорировала; поступки, которые не мог совершить мой счастливый в любви брат… ну а если ослепленный яростью и предательством?

– Прости… прости…

Я сдерживаю внезапный порыв обнять ее. Как я могу предлагать ей утешение, когда она забрала у меня последнюю надежду? Но точно так же я не могу просто стоять и смотреть, как она рыдает. Из окон закусочной на нас уже поглядывают – причитания Эллисон не остались незамеченными; кто-то даже потянулся к двери.

– Что я могу сделать? – спрашивает она сквозь слезы, заливающие лицо.

Я качаю головой.

– Понятия не имею. – Я не знаю, что тут можно сделать. Прогоняя мысли о ней с Хитом и той агонии, которую пережил Джейсон, когда узнал, что она выбрала Кэла, я смотрю на сломленную девушку передо мной. – Хотелось бы мне, чтобы это была твоя вина, – мягко говорю я. – Но это не так.

У нее вырывается еще один всхлип, такой глубокий и задыхающийся, как будто она сдерживала его с тех пор, как умер Кэл.

Мой всхлип намертво застревает в горле.

Возвращаясь к Дафне, я прижимаюсь ладонями к ее холодному металлическому боку, смотрю на свое слабое отражение в оконном стекле, пытаясь представить, как разбиваю его кулаком – бью не раз, а два, – даже если меня стошнит от вида собственной крови.

Постепенно приходит осознание, что разбитого стекла недостаточно.

Я расправляю плечи, когда открываю дверь Дафны и сажусь за руль. Я больше не верю в то, что Эллисон была в лесу в ту роковую ночь, когда убили Кэла, но кто-то там был.

И этот кто-то уж точно видел, что произошло.