Большой куш нищей герцогини

– И что вы там увидели?

Шныркин молчал. Доктор встал.

– Мы тебя утомили. Извини нас.

Роман закрыл лицо руками и заплакал.

– Нет, нет… их много… чемоданы… там… много… много… Павлушка… я… кости… много… много…

Роман отчаянно зарыдал, Вениамин Григорьевич сделал жест рукой. Я правильно поняла врача, выбежала в коридор и прижалась к стене. Спустя минут десять в коридор вышел сам доктор.

– Понятия не имел об этом случае, – признался он. – Вы знаете, сколько мальчику тогда было лет?

– Нет, – ответила я, – но раз он находился в лагере, то… может, восемь-девять? Где-то так.

– А в одиннадцать мы с ним впервые встретились, – протянул психиатр, – возможно, экскурсия по подземному ходу стала сильно травмировавшим ребенка событием. Что он там видел?

– Понятия не имею, – вздохнула я, – впервые сейчас про подземелье услышала.

Вениамин Григорьевич пошел по коридору, я двинулась вместе с ним, доктор продолжал:

– Роман сегодня находился на редкость в положительном расположении духа. Охотно разговаривал, вел себя позитивно. Но как только речь зашла о подземном ходе, его настроение изменилось, и все! Он закрылся. Очень хочется узнать, что там случилось. Но расспрашивать Романа нельзя, это вызовет у него сильный стресс. Много лет прошло, а триггерная душевная точка болит. Вы нажали на нее, и вот результат.

– Не хотела причинить Роману боль, – расстроилась я.

– Ни вы, ни я не знали о том, как поведет себя Шныркин, вспоминая прошлое, – произнес врач. – Я должен был уловить первые признаки стресса, которые транслировал Роман, и прекратить разговор. Это я накосячил. Надо выяснить правду про подземный ход. Но навряд ли это получится.





Глава 24




– Лампуша! – закричала Киса, едва я появилась в квартире. – Зайди на школьный чат.

Я удивилась.

– Зачем? Там всегда Макс общается.

– Он три дня туда не заглядывал, – сказала Кисуля. – Наталья Николаевна сегодня сердилась, потому что никто из Романовых не участвует в решении проблемы.

– Какой? – поинтересовалась я.

– Не знаю, – ответила Киса, – но если ты сейчас там не появишься, мне не дадут хорошую роль в спектакле.

Я опешила.

– Ну и ну! – рассердилась Роза Леопольдовна. – Настоящий шантаж! Используют ребенка для достижения своих целей.

Из коридора послышался грохот.

– Мой замок! – закричала девочка. – Муся! Ты опять клей съела?

Я взяла чашку с чаем, залпом осушила ее и встала.

– Мопсиху надо срочно везти к ветеринару.

Краузе отреагировала на редкость спокойно.

– Зачем?

– Кисуля секунду назад сообщила, что собака слопала клей, – напомнила я.

Роза Леопольдовна махнула рукой.

– Она его уже третий раз хомячит!

– Ужас! – ахнула я. – Муся, Муся, иди скорей сюда!

Послышался бодрый цокот, передо мной возникла черная мопсиха.


– Фира, ты мне не нужна, где Муся? – занервничала я.

– Не волнуйтесь, все хорошо, – оптимистично заявила Краузе.

Я схватила трубку.

– Не надо звонить доктору, – меланхолично продолжала няня, – Киса мастерит замок для выставки «Бережем экологию». Все его детали картонные, соединяются с помощью клейстера. Я сама его сварила.

– Вода и мука? – выдохнула я.

– Конечно, – ответила няня, – Мусе очень понравился его запах. Уж не знаю, что она в нем привлекательного нашла. В понедельник Кисуля пошла ужинать, оставила поделку на столе. Собака проявила чудеса акробатики, залезла на стол и слопала весь клейстер. Во вторник Муся повторила свой подвиг. Ну и сегодня очередной чемпионский трюк.

Я выдохнула.

– Клейстер тоже не лучшая еда для собак. Попрошу Кису прятать перед уходом из комнаты клей на подоконнике.

– Так туда я мисочку и поставила, – сказала девочка, вбегая в кухню, – а Муся на него забралась, вылизала клей, уронила миску, а слезть не смогла.

Я замерла.

– Каким образом маленькая псинка с короткими лапами и толстой попой, не способная запрыгнуть на низкое кресло, оказалась на подоконнике?

– Не знаю, – ответила Кисуля.

– Загадка природы, – вздохнула я и отправилась в кабинет Макса.

Вульф адекватно оценивает мой талант как компьютерных дел мастерицы. На крышке ноутбука я нашла записку: «Лампудель, если тебе в мое отсутствие велели поболтать с толпой бешеных обезьян, открой адское изобретение, подожди, когда на экране появятся маленькие картинки, и нажми на ту, где нарисованы два ребенка. Сразу попадешь в школьный чат. Внимание! Ты входишь в нору сумасшедших кроликов. Не удивляйся, когда тебя назовут Доброгнева Фистилимоновна. Я зарегистрировался, как прабабушка Кисы. Меня считают придурковатой двухсотлетней старушкой и особо не привязываются. Предвосхищаю твой вопрос: почему я некоторое время отсутствовал в чате? Устал. Отдыхаю. Пообщайся с местным зоопарком и все поймешь».

Я подняла крышку, нашла нужную «иконку» и ткнула в нее пальцем. Появились страница и текст.

– Не понимаю, почему я должна сдавать сто рублей.

– Ой, девочки, кто умеет делать пиццу по-партизански?

– Не жадься, Крися!

– Мне не жаль денег, объясните, почему мы собираем по стольнику.

– Женька, где ты купила помаду?

– Какую?

– Розовую.

– Не помню.

– Девочки, кто умеет готовить пиццу по-партизански?

– М-м-м! Опять эта сумасшедшая с рецептами.

– Сама такая.

– Вспомни, Женек, очень надо.

– Бордовую помаду я брала в «Коко-Роко». Точно.

– Розовую!

– Почему по сто рублей?

– Потому что наш родительский комитет так решил.

– Всем привет. Это я. О чем ругаемся?

– Привет, Ань. Почему сдаем по стольнику?

– Анюта, ты умеешь готовить пиццу по-партизански?

– Нет, пиццу не умею, но знаю, почему она так называется.

– Да? Почему?

– Правда, почему?