Блэкаут

Хаарлевен обратил к нему беспомощный взгляд:

– Надеюсь, они будут благоразумны.

– Что вы будете делать, когда люди проснутся завтра голодными?

Хозяин пожал плечами:

– Утром и буду об этом думать. Остается только импровизировать. Если электроснабжение не восстановят в ближайшее время, у нас будут серьезные проблемы.

Боллар подивился выдержке этого человека. Или он просто был слишком наивен?

– Вы же работаете при Еврокомиссии…

– В Европоле, – поправил Франсуа.

– Вы ничего не можете сделать для этих людей?

– А что с нидерландскими службами? Есть временные убежища.

– Говорят, и там не хватает мест.

– Сегодня сделать уже ничего получится, – ответил Боллар. – Завтра подумаю, что можно предпринять.

При этом он мог разве что позвонить в город и спросить, почему для людей не подготовили достаточно места в убежищах. И при необходимости связаться с полицией, чтобы уберечь владения Хаарлевена и людей в доме. Впрочем, он и сейчас мог предположить, какие получит ответы.

Боллар поднялся в номер, где разместилась его семья. Не успел он открыть дверь, как на него буквально набросилась Мари:

– Ты знаешь что-нибудь о родителях?

Он с тяжелым сердцем ждал этого момента.

– Пока нет. Но уверен, у них всё в порядке.

– В порядке? – В ее голосе сквозило отчаяние. – В двадцати километрах взрывается атомный реактор, и ты уверен, что у них всё в порядке?

– Где дети?

– Спят уже. Не увиливай.

– Это не взрыв. Правительство говорит…

– А что им остается говорить? – со слезами на глазах кричала Мари.

– Детей разбудишь.

Она начала всхлипывать и молотить его кулаками по груди.

– Ты отправил их туда!

Боллар пытался успокоить ее, обнять, но жена вырывалась и продолжала молотить его.

– Ты их туда отправил!

Боллар злился и при этом чувствовал себя совершенно беспомощным. Он крепко прижал к себе Мари, так что ее руки оказались зажаты. Поначалу жена сопротивлялась, но Франсуа не отпускал, пока не почувствовал, как она сдалась и зарыдала на его плече.

«Всего четыре дня, – думал он, – а у нас нервы уже на пределе…» Боллар закрыл глаза и впервые с детских лет вознес молитву небесам: «Прошу, если Ты есть, пусть у наших родителей будет все хорошо!»



Гаага

– Все-таки нам повезло, – заключила Шеннон, наматывая спагетти на вилку. – В который раз убеждаюсь.

– Еще бы, – отозвался Манцано. – Разъезжаешь на «Порше» по местам аварий.

– Поверь, лучше б я без всякого «Порше» сообщила, что всё снова в порядке… Как движется дело?

– Радость моя, – Пьеро ухмыльнулся, – понимаю, ты ищешь развития вчерашнего своего успеха, особенно теперь, когда все внимание приковал к себе твой коллега во Франции. Но ничего не выйдет. Знаешь ли, моя работа здесь…

– …строго засекречена. Я уже поняла.

– Лучше расскажи что-нибудь о себе.

– Главное ты уже знаешь. Выросла в вермонтской глуши, начала учебу в Нью-Йорке, потом захотелось приключений – и пустилась в путешествие по всему миру. В итоге застряла в Париже.


– Не самое плохое место, чтобы застрять.

– Что есть, то есть.

– Это было главное. А второстепенное? Как правило, оно куда интереснее.

– Не в моем случае.

– Так себе история для журналиста.

– Твоя лучше?

– А ты еще не копала?

Настала очередь Шеннон усмехаться:

– Ну а как же. Хотя нашлось не так уж много. Не очень-то у тебя насыщенная жизнь.

– В этом я близок с китайцами: они желают насыщенной жизни только врагу. Но, как видно, в моем случае кто-то все же высказал такое пожелание.

– Ты так просто взял и уехал из Милана? У тебя есть жена, дети?

– Ни первого, ни второго.

– Почему?

– Это так важно?

– Простое любопытство. Профессиональный недуг. И не молчать же нам весь вечер.

– Пока не повстречал.

– О! В поисках Той Самой? Я думала, этим болеют только женщины.

– Вроде тебя?

Лорен рассмеялась. Ему понравился ее смех.

– А что твои родители? Они тоже в Италии?

– Они умерли.

– Прости.

– Автокатастрофа. Двенадцать лет уже прошло.

Пьеро вспомнил тот день, когда получил известие. То странное чувство онемения.

– Тоскуешь по ним?

– Нет… не в том смысле. – Манцано осознал, что уже долгое время не думал о них. – Возможно, нам еще о многом следовало поговорить. Ну, знаешь, до каких-то мыслей нужно дозреть, что-то приходит с возрастом… Хотя, возможно, люди и тогда не заговаривают об этом. Кто знает наперед… А что твои?

– Развелись, когда мне было девять. Я осталась с мамой. Отец перебрался в Чикаго, потом в Сиэтл. Я нечасто его видела.

– А с тех пор как осела в Европе?

– Созваниваюсь с мамой по «Скайпу». Иногда с отцом. Оба вечно твердят, что неплохо бы им навестить меня здесь. Они ни разу не были в Париже. Но до сих пор никто так и не добрался.

– Братья-сестры?

– Сводные сестра и брат, от второго отцовского брака. Едва их знаю.

– Значит, единственный ребенок…

– Выходит, что так. – Шеннон состроила мрачную гримасу и добавила театральным тоном: – Упрямая, бесцеремонная эгоистка.

– Постоянно слышу подобное от своих подруг.

– И от нынешней?

Манцано лишь скривился.

– Что она скажет, если узнает, что ты делишь со мной постель? – спросила Лорен.