Бесконечная шутка

– Ну, я не то что бы провожу с ними много времени. Но знаю, что у них странное и дрожащее зрение, якобы. Кажется, чем они новорожденней, тем сильнее дрожание. Плюс, наверное, молочная размытость. Неонатальный нистагм. Не знаю, откуда я взяла этот термин. Не помню. Может, от Джима. Может, от его сына. Все, что лично я знаю о детях, можно уместить. может, это был астигматический объектив. Вряд ли есть сомнения, что объектив должен был воссоздать поле видимости младенца. В этом, чувствовалось, и заключалась изюминка сцены. Мое лицо не имело значения. Было ясно, что этот объектив не запечатлеет его реалистично.

– Вопрос.

– Я никогда его не видела. Понятия не имею.

– Вопрос.

– Похоронили вместе с ним. Мастера всех неизданных фильмов. Во всяком случае, так было сказано в его завещании.

– Вопрос.

– Это не имеет никакого отношения к его самоубийству. Меньше чем никакого.

– Вопрос.

– Нет, я в жизни не видела это гребаное завещание. Это он мне сказал. Он мне многое рассказывал.

Он бросил напиваться. Вот что его убило. Он не выдержал, но дал слово.

– Вопрос.

– Я не знаю, был ли у него вообще законченный Мастер. Это вы мне рассказываете. Ни в одной из моих сцен не было ничего невыносимого или порабощающего. Ничего похожего на все эти слухи об абсолютном совершенстве. Это слухи ученых. Он говорил, что хочет создать что-то, в кавычках, «слишком идеальное». Но в шутку. У него был такой пунктик насчет развлечений, насчет критики из-за развлекательности в противоположность неразвлекательности и стазису. Он называл свое Творчество «развлечениями». Всегда в ироническом ключе. И помилуй господи, даже в качестве шутки он никогда не говорил об антифильме или антидоте. Так далеко она никогда не заходила. Шутка.

– Когда он говорил об этой съемке как, в кавычках, «идеальном развлечении, смертельно завораживающем», – это всегда была ирония: он просто подтрунивал надо мной. Я тогда всем говорила, что вуаль мне нужна, чтобы скрыть смертельный идеал, что я слишком смертельно красива для простых смертных. Это была как бы шутка, которую я подцепила в одном из его развлечений, в этой, «Медузе против Одалиски». Что даже в УРОТе я скрывалась за скрытностью, отрицала само уродство. Поэтому Джим не издал неудачный фильм и сказал мне, что он слишком идеален – он парализует людей. Совершенно очевидно, что это была ироничная шутка. В мой адрес.

– Вопрос.

– У Джима был сухой юмор.

– Вопрос.

– Если его доделали и никто его не видел, Мастер, значит, он вместе с ним. Похоронен. Но это только догадка. Хотя готова поспорить.

– Считайте это обоснованной догадкой.

– Вопрос.

– Вопрос, вопрос, вопрос.

– А до этой шутки он сам не дожил. Место, где он похоронен, теперь тоже похоронено. Могила в вашей зоне кольцевания. Даже уже не на вашей территории. И так что если хотите фильм – думаю, он оценил бы шутку. О да, ни хрена не сомневаюсь.

По довольно жуткому совпадению оказалось, что Кайл Демпси Койл и Марио в нашей комнате тоже смотрели одну из старых кинопроб Самого. Марио надел штаны и теперь застегивал молнию и пуговицы специальным инструментом. Койл выглядел каким-то потрясенным. Он сидел на краю моей кровати с широко открытыми глазами, слегка дрожал словно капля на конце пипетки. Марио приветствовал меня по имени. За окном все вился и кружился снег. Позицию солнца определить было невозможно. Стойки сеток уже замело до самых держателей табло. Ветер наносил снег в сугробы ко всем прямым углам академии, а потом разбивал на необычные формы. Весь вид из окна был серый и зернистый, как на некачественном фото. Небо казалось больным. Марио застегивался с великим терпением. Часто он ловил и фиксировал челюсти инструмента на язычке молнии только после нескольких попыток. Койл, все еще с капой от апноэ, пялился в маленький экран нашей комнаты. Они смотрели «Сообщника!» Самого, короткометражную мелодраму с Косгровом Уоттом и парнем, которого никто не видел ни до, ни после.

– Ты рано проснулся, – сказал Марио и улыбнулся мне, на секунду забыв про молнию. Его кровать была туго заправлена.

Я улыбнулся.

– Похоже, не я один.

– Ты грустный.

Я поднял руку со стаканом НАСА в приветствии Койлу.

– Неожиданное удовольствие, Кэ Дэ Кэ.

– Втайв ваве пивдеф, – сказал Койл.

Я поставил стакан с щеткой на комод и поправил на нем салфетку. Подобрал какую-то одежду и принялся разделять по запаху на носибельное и неносибельное.

– Кайл говорит, Джим Трельч оторвал Орто немножко лица, когда дернул от окна, к которому он приклеился, – сказал Марио. – А потом Джим Трельч и мистер Кенкль хотели приложить туалетную бумагу, как Шпала Пол прилагает кусочки «Клинекса» на порезы от бритвы, но лицу Орто было хуже, чем от пореза, и они потратили целый рулон, и теперь у Орто все лицо в туалетной бумаге, и бумага прилипла, и Орто не может ее отодрать, и на завтраке мистер Делинт накричал на Орто, что тот разрешил им приклаживать туалетную бумагу, а Орто убежал в комнату к себе и Кайлу и заперся, а у Кайла нет ключа после случая в вихревой ванне.

Я помог Марио с жилетом с полицейским замком и накрепко залепил липучку. Грудь Марио такая хрупкая, что я чувствовал, как трепещет его сердечко, даже через жилет и толстовку.

Койл вынул капу от апноэ. Когда он ее доставал, между ртом и капой показались нитки белой ночной субстанции. Он посмотрел на Марио.

– Расскажи самое худшее.

Я очень внимательно следил за тем, что Койл намеревался сделать с омерзительной капой.

– Эй, Хэл, на твоем телефоне сообщения, и заходил Майк Пемулис и спрашивал, как ты, встал уже.

– Ты еще не рассказал самое худшее, – сказал Койл.

– Даже не думай положить где-нибудь рядом с моей кроватью, Кайл, пожалуйста.


– Я сам слежу, не переживай.

Марио застегнул инструментом длинную изогнутую молнию на рюкзаке.

– Кайл сказал, у него снова была проблема с выделениями…

– Я слышал, – сказал я.

– „.и Кайл говорит, он проснулся, а Орто нигде нет, и кровати Орто тоже нет, и он включил свет…

Койл сделал широкий жест капой:

– И чу с большой, блин, буквы «Че».

– „да, и чу, – сказал Марио. – Кровать Орто под потолком их комнаты. Ночью рама как-то поднялась и прикрутилась к потолку так, что Кайл не слышал и не проснулся.

– Пока не начались выделения, получается, – сказал я.

– Хватит с меня, – сказал Койл. – Банки и обвинения, что я двигаю его вещи, – это одно. Пойду к Латеральной Алисе, как Трельч, чтобы меня перевели. Это последняя капля.

– И теперь его кровать на потолке, до сих пор, – сказал Марио, – и если она упадет, пробьет пол и упадет прямо к Грэму и Петрополису.

– Он сейчас там, мумифицированный туалетной бумагой по самое не могу, дуется, с кроватью над головой и запертой дверью, так что я даже не могу забрать средства для чистки капы, – сказал Койл.

Я ничего не слышал про то, что, оказывается, Трельч поменялся комнатами с Тревором Аксфордом. С крутой крыши над нашим окном соскользнул огромный шмат снега, пролетел мимо окна и шлепнулся на землю с громким «шлеп». Почему-то тот факт, что что-то такое серьезное, как обмен комнатами посреди семестра, могло произойти без моего ведома, наполнил меня ужасом. Снова появились проблески возможной панической атаки в зачатке.

На прикроватном столике Марио лежал тюбик мази для ожога таза, неровно выдавленный. Марио смотрел мне в лицо.

– Тебе грустно, что не поиграешь, если отменят квебекских игроков?

– А вишенка на торте ночи – он приклеился рожей к окну, – сказал с отвращением Койл.

– Примерз, – поправил его я.

– Вот только послушай теперь объяснение Стайса.

– Дай угадаю, – сказал я.

– Летающей кровати.

Марио посмотрел на Койла.

– Ты же сказал, прикрученной.

– Я сказал – предположительно прикручена, вот что я сказал. Я сказал, что единственное рациональное объяснение, которое тут возможно, – она прикручена.

– Дай угадаю, – сказал я.

– Дай ему угадать, – сказал Марио Койлу.

– Тьма думает на призраков, – Койл встал и двинулся на нас. Его глаза были на немного разной высоте. – Теория Стайса – которую я поклялся не рассказывать, но это было до кровати на потолке, – что его как-то выбрали, или избрали, чтобы он стал одержимым каким-то призраком-доброжелателем или – хранителем, который проживает в – и/ или проявляется через – обычные физические предметы, который хочет научить Тьму не недооценивать обычные предметы и поднять его игру до, типа, сверхъестественного уровня, помочь его игре, – один глаз был чуть ниже второго, и под другим углом.

– Или помешать чужой, – сказал я.

– Стайс посыпался психически, – сказал Койл, все еще надвигаясь. Я осторожно старался держаться вне пределов его дыхания. – Он пялится на все подряд так, что вены на виске вздуваются, подчиняет своей воле. Поспорил со мной на двадцатник бачей, что сможет встать на свой учебный стул и одновременно его поднять, а потом не разрешил отменить спор, когда мне стало за него стыдно через полчаса стояния на стуле со вздувшимися венами на висках.

Также я осторожно присматривал за оральным приспособлением.

– А вы слышали про заменители сосисок и свежий сок на завтрак?

Марио снова спросил, не грустно ли мне. Койл ответил:

– Я уже спускался. Стайсовская карта у всех отбила аппетит. А потом на него начал орать Делинт, – он странно на меня посмотрел. – Не пойму, что тут смешного, чувак.

Марио упал навзничь на кровать и с натренированной легкостью просунул руки в лямки рюкзака.

– Не знаю, к кому теперь идти, к Штитту, к Раск, к кому, – сказал Койл. – Или Латеральной Алисе. А если они его куда-нибудь сплавят в смирительной рубашке и я буду виноват?

– Но не поспоришь, что за осень уровень игры Темныша поднялся.

– Хэл, еще на автоответчике сообщения, – сказал Марио, когда я осторожно взял его за руки и поднял.

– А что, если он стал лучше играть благодаря тому, что психически посыпался? – спросил Койл. – Это все равно считается, что посыпался?